Читаем Я обвиняю! полностью

Галана при этих словах как кипятком ошпарило.

Сдерживая себя, он сказал:

— Вы, хлопцы, что-то путаете. А кем бы вы были, если бы не россияне? Среди воинов Советской Армии, которая освободила наши земли и дала вам возможность учиться, — большинство русских. Вот вы — студент лесотехнического факультета, Советская власть вас учит, чтобы вы были лесным инженером! Это же верная, крепкая профессия, о которой только мечтать могли тысячи ваших предшественников здесь, в Галиции. А кто ещё в вашей семье учится?

— У меня есть ещё два… брата, — медленно, запинаясь, ответил Лукашевич, — один учится в медицинском институте, другой со мной — на лесотехническом факультете сельскохозяйственного института.

— Вот видите, — оживлённо сказал Галан, — в одной только семье будет со временем один врач и два инженера для наших лесов. Три человека пополнят ряды советской украинской интеллигенции.

— Ещё неизвестно, кем я буду, — глядя в сторону, бросил Лукашевич.

— А вы стипендию получаете? — спросил его Грузберг.

— Да. Но что той стипендии? Нам и без неё помогают. (На суде Лукашевич заявил недвусмысленно: «Нам денег хватало. Руководители подполья нам двадцать тысяч вперёд дали, чтобы мы убили Ярослава Г алана».)

Видя, что беседа затягивается, Грузберг посмотрел на часы. Галан, «закругляя» беседу, сказал:

— Никаких жалоб на Третьякова я вам писать не буду. У вас есть одна дорога — хорошо учиться и не иметь никаких выговоров.

— Да, но мы бы очень хотели, чтобы вы написали про Третьякова фельетон в журнал «Перець». Вы талантливо пишете в «Перець». Вот, например, какой вы ловкий фельетон про самого папу римского в «Перце» напечатали!

При этих словах лицо Галана стало гневным, и он отрезал:

— Не буду я писать в «Перець»! Мелкая тема. И я не знаю, зачем вы ко мне пришли! Советую вам — бросьте жаловаться без всякого повода. Учитесь лучше — и всё будет хорошо!.. Марийка, напои хлопцев чаем…

С этими словами писатель и художник ушли в кабинет.

Мария Александровна принесла чай и печенье, присела к столу, принялась гостеприимно угощать посетителей мужа. Ещё недавно она сама была студенткой одного из художественных институтов Москвы и хорошо знала, что значит для студента, живущего на стипендию, и чашка сладкого чая, и печенье.

…Галан, войдя в кабинет, сел в кресло, закурил. Грузберг подсветил его нахмуренное лицо снизу и взял уголь, для того чтобы сделать первый, черновой набросок. Видя волнение Галана, Грузберг тихо спросил:

— Что это за настырные хлопцы, Ярослав Александрович?

— А бес их разберёт! Ко мне разные люди ходят, я ведь депутат горсовета и обязан выслушивать всех — и, помолчав, предложил: — Знаете что, давайте мы с вами чарочку опрокинем? Что-то невесело у меня сегодня на душе. Такого поганого настроения давно не было.

— Нет, спасибо, я не пью во время работы. Вы это знаете.

— Тогда советую вам пить крепкий чай — от него приходит хорошее вдохновение, — и он крикнул в соседнюю комнату: — Стася, принеси и нам крепкого чайку!..

Домработница Довгун принесла Галану и художнику по стакану очень крепкого чая — «гербаты», как называли его здесь по старинке, и Грузберг приступил к работе.

Из соседней комнаты к ним донёсся голос Лукашевича:

— А что этот пан у вас делает?

— Это художник, и он рисует моего мужа, — ответила Мария Александровна.

— Он как-то странно рисует, — заметил Лукашевич.

— А что же в этом странного?

— Я, правда, не знаю, как рисуют настоящие художники. Но вот у нас в институте есть один студент. Так он берёт фотографию, делает на ней клетки и потом переносит всё это на картон с большими клетками. А как же это можно смотреть на живого человека и сразу его срисовывать?

— Это называется рисовать с натуры, — терпеливо пояснила Мария Александровна, не предполагая ещё тогда, что весь этот затеянный наивный разговор был только предлогом для того, чтобы Лукашевич мог попасть в кабинет.

— А мне можно посмотреть, как это делается? — попросил Лукашевич и подмигнул Чмилю. Тот отрицательно покачал головой, давая понять, что задуманное не состоится.

— Если не будете мешать, отчего ж, можно, — сказала жена Галана.

Получив разрешение хозяйки, Лукашевич на цыпочках вошёл в кабинет и стал за спиной Грузберга. Галан был обращён к нему лицом в три четверти и, естественно, не мог видеть руки Лукашевича за спинкой кресла, на котором сидел художник. А Лукашевич уже осторожно вытаскивал своими потными и тонкими пальцами из кармана парабеллум.

— Это вам на память делается? — заискивающе спросил он Галана.

— Нет, это не для меня лично. Портрет пойдёт на выставку. Как называется ваша выставка, Семён Борисович?

Не отрывая глаз от холста, художник ответил:

— У нас готовится областная выставка к десятилетию воссоединения Западной Украины с Советским Союзом.

— А вы слышали о таком празднике? — спросил Галан Лукашевича.

— Нам что-то рассказывали…

— Видите, вы жалуетесь на Третьякова, а сами, советский студент, не знаете простых и таких важных вещей. Это большой праздник украинского народа, праздник великого освобождения.

Голос Галана звучал твёрдо.