Читаем Я, Мона Лиза полностью

Как только я буду, уверен в своей безопасности, я тотчас же пришлю за тобой.

А до тех пор остаюсь твоим верным

Джулиано».

Я не ответила на его письмо, не могла ответить. Что толку было писать о моей боли, разочаровании и даже гневе на него за то, что он тут же не позвал меня к себе? И вообще, какое отношение имела политика к нашей любви?

Конец лета прошел ужасно. Дни стояли душные. По реке Арно плыли стаи мертвых рыб, сверкая серебристой чешуей на солнце, запах гнили пропитал весь город. Это запах смерти, заявляли верующие, смерти, марширующей на юг через Альпы. Несмотря на молчание проповедника, все больше и больше горожан, даже представителей знати, проникались его учением и отказывались от красивых нарядов. По улицам ходили люди, одетые только в черное или темно-серое, синее или коричневое, и нигде нельзя было встретить других красок — ни ярких оттенков голубого, зеленого и красного, ни жизнерадостного оранжевого, ни насыщенного алого.

«Ступайте в ковчег… Cito! Cito!»

Страх охватил все общество. Растерявшись без Савонаролы, который рассказывал, что думает Господь, люди испуганно перешептывались о знаках и знамениях: о том, что над Ареццо в небе проплыли облака в виде всадников, занесших над головами мечи; о монахине в Санта-Мария Новелла, которую во время мессы посетило видение — огненно-красный бык бодал церковные стены; об ужасной буре, случившейся в Пулье, когда черноту разрывали ослепительные молнии, осветившие не одно, а сразу три солнца, зависшие в небе.

Мой отец, видимо, забыл и о предложении Джулиано, и о том, что пора меня сосватать за кого-нибудь из «плакс». Он был удручен и расстроен больше обычного. По словам Дзалуммы, Медичи отказались покупать у него шерсть, разорвав деловые отношения, установившиеся во времена Козимо де Медичи и моего прадеда. Торговля шла плохо: «плаксы» познатнее все еще покупали шерстяные ткани, но отец больше не мог продать ткань ярких расцветок, да и неяркие ткани оказалось сбывать гораздо труднее, ведь люди неохотно тратили деньги на обновление гардероба в такое неспокойное время.

Но отца беспокоило что-то другое, о чем я никак не могла догадаться, как ни старалась. Ранним утром он отправлялся на мессу в Санто-Спирито, откуда сразу ехал к себе в лавку и дома появлялся только вечером. Я не сомневалась, что дневную службу он посещает в Дуомо или Сан-Марко, где, скорее всего, встречается со своим другом Пико. Однако он ни разу об этом не заговорил, а возвращаясь домой поздно, ужинал с мессером Джованни, уже не требуя от меня, чтобы я исполняла за столом роль хозяйки.

В августе король Карл собрал свои войска и пересек Альпы; Кир-завоеватель начал свой безжалостный поход на Тоскану. «Что намерен делать Пьеро де Медичи, чтобы помочь нам?» — хотели знать люди. Отец неодобрительно хмыкал. «Он занят лишь развлечениями и женщинами. Подобно Нерону, музицирует, когда Рим охвачен пожаром».

В сентябре возросла массовая истерия: городок восточного побережья, Рапалло, к югу от Турина и Милана, пострадал от наемников, которые пришли вместе с французами. Эти солдаты, не шли ни в какое сравнение с нашими итальянскими кондотьерами, которые хоть и грабили, и вытаптывали поля, но никого не убивали. Нет, этих наемников набрали из свирепых швейцарцев, которым мало было награбленного: они жаждали крови. И кровь лилась рекой, они расправлялись со всеми подряд, не оставляя ни одной живой души. Протыкали копьями младенцев, сосущих материнскую грудь, сдирали заживо кожу с женщин на сносях. Отрубали головы, руки и ноги. Рапалло превратился в мрачное кладбище с горами гниющих на солнце непогребенных тел.

А мы все во Флоренции с ума сходили от ужаса. Даже отец, прежде так стремившийся встретить конец света, был напуган. Народ искал утешения, но не у Пьеро де Медичи и не у флорентийских приоров, а у одного-единственного человека, который теперь держал в ладони сердце города, — у настоятеля Сан-Марко, Савонаролы. Столь громок был людской ропот, что фра Джироламо нарушил возложенный на самого себя обет молчания и согласился прочитать проповедь в День святого Матфея в огромном Дуомо.

Зная, сколь велики будут толпы, мы подъехали к Соборной площади на рассвете, когда солнце едва появилось над горизонтом, не успев рассеять мглу. Небо затянуло красноватыми облаками, обещавшими пролиться дождем.

Церковные ступени, сад, сама площадь были наводнены столь огромным количеством народа, что наш возница даже не смог въехать на площадь. Дзалумма, отец и я были вынуждены выйти из кареты и пробираться к собору пешком.

Здесь уже никто не думал о христианском милосердии. Отец, отличавшийся физической силой, решительно, даже грубо расталкивал всех в толпе, давая возможность нам с Дзалуммой идти за ним следом.