Читаем Я, Люцифер полностью

Слово о роде человеческом — опять... знаете ли... вру: я ведь к вам неравнодушен, причем уже давно. Сотни миллиардов галактик, звезды, луны, космичес­кая пыль, сгустки, витки, черные дыры, пространс­твенно-временные тоннели... Все это в целом было неплохо, а с точки зрения высокого искусства — прос­то завораживающе. А вы, чуваки? Надо ли говорить, что вы пришлись мне по вкусу? И тем больше, чем ближе вы ко мне оказывались: у моего парадного входа, комфортно расположившись в кресле, сняв туфли, покуривая травку, в то время как я готовил нам опиумный раствор. Внешне это, конечно же, были не совсем вы (я всегда был падок на красоту, но в сравнении с вашими, пока еще безгрешными праро­дителями вы — просто компания квазимодо с покрытой язвами кожей), но вы — в потенциале. Я стоял и смотрел (из-под нижнего сука ракитника с ослепи­тельно желтыми цветами, словно испытывающими смущение от того зрелища, которое перед ними яв­ляли), как Он словом пробуждал Адама из праха. Я присутствовал при появлении остова, «новорож­денной» крови, сплетенных тканей, нарезных капилляров, ужасного мешка кожи (не кто иной, как Микеланджело или, по крайней мере, Гигер³³ противостоит Бэкону, Бэкон — Босху). Легкие оказались, однако, большим изъяном замысла, запомните это, из-за при­думанных вами (с моей подачи) мерзостей, которые вы вдыхаете. А еще и гениталии. Вот на что уходят целые состояния. Все это, признайтесь, просто гип­нотизировало — шедевр из глины и воды с небольшой примесью крови. Отдадим должное Создателю: Он знал, как творить. Соски и волосы были помечены нежными штрихами, и уже с самого начала было понятно, какими станут части, подверженные наи­большему износу: зубы, сердце, кожа головы, задница. Несмотря на все это, вы представляли собой дей­ствительно произведение искусства. Пока я лежал на том суке ракитника (я вселился в дикого кота, тогда еще безымянного), меня просто переполняли вос­торг и, признаюсь, черная зависть. Непорочный дух и существование в одномерном пространстве — вот все, что было у ангелов, а для Божественной Задницы они еще должны были заниматься очковтирательством. Человеку же, несомненно, предстояло обрести весь естественный мир, науку, разум, воображение, пять превосходных чувств, и, согласно довоенным событиям, выпуск бесплатных билетов, любезно предоставленных Иисусиком, который должен осущест­виться незадолго до падения Римской империи с об­ратной силой неограниченного действия.

Простите мою непочтительность. Но для меня это совсем не просто. С тех пор как я узнал о Сотво­рении мира, я чувствую себя усталым и изможденным. С одной стороны, это дало мне много рабочего мате­риала. С другой... Что я пытаюсь сказать? С другой стороны, над миром изначально тяготела обречен­ность. Как только мировой механизм был создан и запущен, как только его заселил человек, переполня­емый желаниями и раздираемый этими «можно» и «нельзя», моя роль тут же определилась, причем на­всегда. В такие моменты вам требуется время, чтобы осмыслить высказанное кем-то. А пока вы обдумыва­ете это, давайте не будем забывать, что я, Люцифер, находился на первой стадии развития агонии. Пред­ставьте, будто с вас сдирают кожу, и в то же время сверлят все зубы и глумятся над яйцами или вагиной. Представьте, будто ваша голова постоянно находит­ся в огне. И это лишь вершина айсберга.

Странно, но вместе с болью пришла и убежден­ность в том, что ее можно терпеть. Позже (гораздо позже) эта мысль постепенно (очень даже постепен­но) оправдалась; я обнаружил, что могу избавиться от собственной оболочки, тончайшей и легчайшей оболочки (вроде тонко нарезанного имбиря, подава­емого к суши), и поместить ее вне адской боли. Я ви­дел, как отдельные личности проделывали это, нахо­дясь под пытками, весьма обозленные на самих себя и, конечно, на своих мучителей, но, знаете ли, вкладывай туда, где быстро окупается, и все такое.

Итак, позвольте повториться: меня мучила ужас­нейшая боль. Но избежать ее было невозможно. Лежа на своем суку и наблюдая за тем, как над чреслами Адама роились тени, я испытывал нечто, похожее на ярость и одиночество, и подписал бы все что угодно ради того, чтобы насладиться проблеском страшного опустошения и разрушения, первым возгласом внут­реннего недовольства, который превратится в вечно испытываемый голод, — всего-навсего ради минутно­го сомнения.