Читаем Я, Елизавета полностью

Теперь он обхватил мои плечи, сдавил, вжимая в себя, гладил мою шею, щеку, подбородок, ниже, ниже. Уверенно и решительно он нащупал корсаж, провел пальцем по украшенному каменьями краю. Под корсетом из китового уса, под жесткой, как доспех, шнуровкой мои груди ныли, соски заострились, все мое тело молча, страстно укоряло: зачем так долго?.. Зачем так нестерпимо долго?..

А он?

Похоже, он думал иначе. Его пальцы умело и безошибочно отыскали крючки на боку, скреплявшие жесткий корсет. Сейчас он смеялся от радости легким горловым смехом, наклонясь и целуя мою щеку, шею, мои груди, высвобождаемые из корсета по мере того, как он расстегивал крючок за крючком.

Я влеклась к нему, желала его, слезы хлынули снова, нежные и сладкие, словно цветы под дождем. Его аромат переполнял меня – майоран, бензойное масло… Мягкие, словно поступь эльфа, длинные пальцы раздвинули корсет и проникли внутрь, – Миледи, о, миледи!

Мы разом задохнулись, когда его рука отыскала мою грудь, почтительно приняла в горсть, коснувшись соска восхитительно жесткой ладонью. Медленно он обнажил один темный кружок, другой, пока мои груди не стали как у коровницы, – мои груди, стан, все мое тело жило его прикосновениями, жаждало его власти. И, словно коровника, я шептала вслух:

– О, Робин-да-милый-Робин-о-да-а-дадаааа…

– О, мадам, нет! – Он оторвался от меня. – Что я делаю? Господи! Пусть Бог и вы, мадам, простят меня!

Я насилу обрела голос:

– Простить вас, Робин? За что?

Он опустил голову, встряхнул ею, словно оглушенный ударом.

– За то, что я позабыл, кто я… и кто вы! – Он встал. – Я должен уйти… уехать… немедленно!

– Робин, нет! Не говорите этого… не уходите! – Я сама услышала, как жалко это прозвучало – мольбой покинутой, обреченной женщины. Запинаясь, я продолжала:

– Если кто и забылся, то не вы! Я… мы оба…

Он покачал головой:

– Единственное, что я могу сделать для Вашего Величества, это немедленно уехать. Тогда никто не скажет, что ваш шталмейстер убрал мешавшую ему жену и остается при вас в должности комнатной собачки!

Я опустила голову, ничего не видя от слез.

– Куда вы едете?

– В усадьбу в Кью. И буду ждать там.

До каких пор?

Кто знал, кто мог сказать, кто из нас посмел бы тогда спросить?

Никогда прежде нам не приходилось прощаться. Это всегда было «до завтрашнего полудня, Ваше Величество» или «я буду ждать вас после вашей аудиенции». Но сейчас он разбил мне сердце одним коротким «adieu!»…

«Повадятся печали – так идут не врозь, а валом, »[6], – сказал один из этих писак, один из сочинителей пьесок.

После смерти Эми и Робинова отъезда мне, словно глупой коровнице, казалось – хуже быть не может. Но тот же борзописец, тот же бумагомаратель однажды воскликнул: «Кто может про себя сказать: „Мне хуже быть уже не может“?»[7].

Потому что всегда есть худшее.

И оно, это худшее, надвигалось, в то время как я рыдала, и злилась, и молилась за Робина, за Эми, за себя.

О, как суетно, как эгоистично горе! Я и внимания не обратила, когда Трокмортон сообщил из Парижа, что новый французский король, муж Марии Шотландской, бедный юнец, отстающий от нее и по росту, и по годам, и по всему, кроме французской самоуверенности, страдает от боли в ухе. Все мои мысли были в Кумноре, я хотела знать одно: выяснилась ли истина?

– Началось ли дознание? Было ли разбирательство? Каков вердикт?

Никогда я так не ценила сверхъестественную деликатность Сесила, как сейчас, когда он с бесстрастным лицом произнес:

– Мадам, все идет согласно установленным предписаниям и решится в свой срок.

И со… смертью, чуть не сказала я, ибо он был для меня все равно что мертв – с утратой Робина навалились другие насущные дела, которыми я до сих пор отчаянно пренебрегала. И самым отчаянным для меня, самым насущным оказался незаживающий вопрос о замужестве и престолонаследовании, ведь с отъездом Робина волки осмелели и выли теперь у самых моих дверей!

Замужество!

Я не хотела и думать о нем, но поневоле думала.

Ибо император Габсбург теперь пошел на попятную, из страха, что «английская королева выйдет за своего шталмейстера, который нарочно для этого убил свою жену!» – как смеялась на всю Европу моя милая кузина Мария. Так что теперь мне приходилось ублажать его лестью, посылать в подарок надушенные книги, осыпанные каменьями перчатки и редкие безделушки, чтобы сохранить расположение Священной Римской империи, особенно же молодого эрцгерцога Карла, единственного из трех, кто по-прежнему соглашался жениться на женщине моих лет, еретичке с погубленной репутацией, а теперь в глазах всего света еще и убийце, если не в прямом смысле слова, то, во всяком случае, в своих мыслях.

– Поостерегитесь, ваше сиятельство, – подначивали его придворные острословы (как доносили наши осведомители), – заводить любовниц или поворачиваться спиной к королеве, которую берете в жены, – а то можете не спуститься живым с лестницы!

Было больно, обидно, гадко. Но теперь терновый венец стал мне привычным убором, и каждый шип колол и больно ранил меня. Однако мне готовились новые удары, да такие, каких и в страшном сне не увидишь.