Читаем Я, Елизавета полностью

Пять часов промучилась я в корсаже из китового уса, который стискивал мне грудь, острый мыс впивался в ноги, рукава резали под мышками, пять часов, прежде чем она соизволила за мной послать. Посреди ночи, теперь, когда весь двор спит, догадалась я, когда никто не увидит моего прихода и ухода, она послала за мной.

Для мая ночь была холодна и беззвездна. Я замерзла и тряслась, покуда меня тайком, задворками вели к личному входу в королевины покои. Лестница, усиливающийся запах ладана и унижения, незаметная дверь, телохранители и женщины бесшумно удаляются… а вот и сама Мария в тесной и душной комнате, на коленях перед аналоем, поворачивается ко мне – глаза у нее такие, словно она только что вышла из транса.

Мы столько не виделись, что я, несмотря на все воспитание, тоже вытаращилась на нее в упор. Она поднялась, колыхаясь всем телом, словно выброшенный на берег кит, однако живот ее под просторным платьем близко не напоминал что-либо, виденное мною у беременных. Он висел чуть не до колен, словно сенное брюхо у кобылы. Я упала на колени и прошептала:

– Моя жизнь к услугам Вашего Величества!

Она тяжело опустилась в кресло. Как она состарилась! Она выглядела на сто, нет, на тысячу лет, желтая кожа стала пергаментной, маленький рот ввалился. Однако огонь, сжигающий еретиков, зловеще теплился в ее зрачках, и когда она взглянула на меня, злоба ожгла молнией.

– Мой лорд-канцлер епископ Гардинер пришел выслушать вашу исповедь, а вы ответили ему дерзостью!

– Я сказала лишь, что ни в чем не виновата! Я никогда ничего не замышляла против вас! Это правда.

– Правда! – Она издала короткий лающий смешок. Глаза ее дико вращались. – Что до этого, мадам, Dios sabe!

«Бог ведает» по-испански. Разве Филипп нас слышит?

Конечно! Он здесь! Но где же? Говоря, Мария поглядывала на закрытую шпалерой стену. Шпалера не шевелилась, но я поняла, что Филипп за ней.

Филипп! Значит, он подглядывает, подслушивает, подкарауливает в темноте? Я в ужасе уставилась на Марию. Каково-то ей с таким мужем?

Однако мысли Марии были в другом месте.

– Вы говорите о правде! Так я скажу вам правду, маленькая сестрица, правду, которая выше всех нас! Смотрите! Идите сюда!

Я не успела опомниться, как она уже вскочила, глаза у нее были дикие, изо рта воняло кислятиной, от волос мерзко несло ладаном. Она схватила меня за руку, потянула к себе, прижала мою сжавшуюся ладонь к своему животу. Даже под мягкими складками шлафрока я почувствовала еще более дряблые складки.

Там ничего не было! Ничего, кроме дряблой старушечьей плоти, податливой, словно подгнивший апельсин, никакой новой жизни. Разве что глубоко внутри пряталось нечто твердое, как ядро, не согретое живой теплотой, мертвое, словно камень.

– И здесь!

К моему ужасу, она расстегнула корсет, обнажила маленькую, сморщенную старушечью грудь. Лихорадочно сдавила серую бугристую кожу, стиснула сосок, словно не чувствуя боли.

– Смотрите! Смотрите сюда!

Переборов омерзение, я наклонилась. На конце сморщенного, похожего на заплесневелую изюмину соска выступила крохотная перламутровая капелька.

– Мое молоко! – прохрипела она. – Молоко для моего младенца, нового принца Уэльсского!

Я была перепугана.

– Конечно, мадам, благодарение Богу!

– Я рожу! Мой сын у меня во чреве, мои груди приготавливают ему молоко! Дом Габсбургов будет править этой страной! И тогда король, мой повелитель, останется со мной, со своим сыном, со своими сыновьями – я буду рожать и рожать, чтобы истинная вера надежно укрепилась в Англии. Вот она – правда, мадам Елизавета, вам придется ее проглотить, даже если вы обломаете о нее зубы и свое гордое еретическое сердце.

Она, задыхаясь, упала в кресло. Потом вдруг схватилась за бок и завопила в голос:

– Зовите повитух – и моих женщин – сегодня родится принц!

Как только женщины рожают? Она голосила, как Екатерина в тот ужасный день, когда думала, что ее казнят, – голосила, голосила, голосила.

В покой вбежали женщины, впереди всех Кларенсье, позади испанские доктора, за ними их английские соперники, повитухи, помощницы повитух и весь лекарский штат со своими причиндалами.

И едва возобновились ее ужасные схватки, возобновились и наши искренние молитвы.

Принц…

Господи, даруй нам принца…

О, проклятие Тюдоров! Только мой дедушка, старый король Генрих, сумел его избежать. И как ей это удалось, бабке Елизавете, с первого же захода разродиться мальчиком?

Как, наверное, мучился над этим вопросом отец. «Рожай мне только сыновей! – приказывал он Анне Болейн. – Ибо моим молотом по твоей наковальне мы накуем первоклассных деток!» Так он похвалялся, тщеславие и похоть плескались в просторном бурдюке его мозга.

Однако Тюдоры всегда были в недостатке. Даже бабке Елизавете под конец выпал жребий Рахили, плачущей о детях своих, «ибо их нет».

Из чего вы можете заключить, что проклятие Тюдоров настигло и Марию. Принц так и не родился. Не было никакого принца, ее просто раздуло водянкой, живот ее наполняли вода, газы и кое-что похуже.