Читаем Я, Дрейфус полностью

Я не намерен подробно описывать начало заседания. Я воспринимал все эти процедуры как режиссерские указания, инструкции о том, как придерживаться сюжета и не развалить спектакль. Ребекка зачитала обвинение, а именно: апеллянт осужден за убийство Джорджа Тилбери. Мне понравилось, как меня стали называть. Я больше не был «заключенным». Я чуть меньше зависел от других.

Я посмотрел на государственного обвинителя, это был тот же любитель повращаться. Но выглядел он иначе. Казалось, что он уже устал, подавлен, его лицо говорило о поражении. Ему явно сообщили о новых доказательствах, и свое появление на заседании он расценивал как простую формальность.

— С вашего позволения, уважаемый суд, — начал он, — я выступаю по поручению короны. — Лицо у него вытянулось — он словно сожалел, что корона дала ему такое поручение. И затем он тихо и с бесконечной тоской сделал ошеломительное заявление: — Корона не имеет возражений против апелляции.

По залу пронесся гул удивления, послышался возбужденный шепот. Неужели публике не сообщат, почему сняты обвинения, не расскажут о доказательствах, подтвердивших мою невиновность? Им нужно было увидеть воочию, как творится правосудие, и судьи понимали, что правила должны быть соблюдены.

— Я учту ваше мнение, — сказал главный судья. — Но решение принимать или отклонять апелляцию принимается нами и только нами. По этой причине мы заслушаем показания свидетелей.

Слухи о странном повороте событий в апелляционном суде уже попали в дневные газеты. Зал был полон, и тишины добились не сразу. Ребекка встала и обратилась к судьям.

— В ходе опроса свидетелей, уважаемый суд, — сказала она, — будут представлены доказательства лжесвидетельств, и эти доказательства, вне всякого сомнения, будут переданы генеральному прокурору. Но моему первому свидетелю эти обвинения не могут быть предъявлены. Два года назад, когда он выступал свидетелем обвинения, ему не исполнилось восемнадцати, и судья не обязал его принести присягу. Сейчас ему двадцать лет, и он даст показания под присягой. Я вызываю Джеймса Тернкасла.

Я смотрел, как он приносит присягу, и меня снова захлестнули отцовские чувства, которые я испытывал к нему, когда он был школьником. Прошло два года, но он почти не изменился. Может быть, немного похудел, но у него было все то же живое, полное интереса к жизни лицо, так расположившее меня к нему в те времена, когда он еще не запятнал себя.

— Мистер Тернкасл, — сказала Ребекка, — вы, должно быть, слышали о внезапной смерти вашего учителя истории, мистера Эклза.

— Вы имеете в виду его самоубийство? — спросил Джеймс.

— Расскажите суду, — продолжала Ребекка, — о ваших отношениях с мистером Эклзом.

— Был клуб, — начал Джеймс. — «Железный круг». Так он назывался.

— Расскажите об этом клубе, — попросила Ребекка. — Кто его организовал? Каковы были его цели?

— Это всемирная организация, — сказал Джеймс. — Создал ее в Англии лет двадцать пять назад человек, который называл себя Джоном Коулманом. Его прислали из Вены — открыть английское отделение. У него было прикрытие — будто бы он инженер, который приехал работать на завод неподалеку от Кентербери. Жил он в той же деревне, что сэр Альфред.

У меня екнуло сердце. Я снова был директором школы, на меня нахлынула ностальгия.

— Он вербовал людей по всей Англии, — говорил Джеймс.

— Мистер Эклз был одним из членов? — спросила Ребекка.

— Да, — ответил Джеймс. — Он был одним из руководителей.

— В чем заключались его обязанности?

— Вербовать новых членов «Железного круга». Юных.

— Какова была цель этой организации?

Джеймс замялся.

— Она была крайне правой. — А затем, уже громче: — Она была фашистской. Там царил культ Германии. Героем был Гитлер.

Услышав, как зал охнул, я обрадовался. Я знал, что последует немало подробностей такого рода, и публика была восприимчивая.

— Не могли бы вы рассказать подробнее об их деятельности? — сказала Ребекка.

— Все они были настроены против иммигрантов. Белые — это еще туда-сюда. Но не черные. «Железный круг» стоял за расистскими бунтами и убийствами иммигрантов-азиатов. Они поджигали их дома и мечети. По всей Европе, не только в Англии. И они ненавидят евреев. Они сжигают синагоги, громят кладбища. Они хотят, чтобы Европа была свободной от евреев. И от чернокожих. Они стремятся к чистоте расы.

— Вы лично принимали участие в их деятельности?

— Нет, — ответил Джеймс. — Меня готовили на место одного из лидеров. Нас всех к этому готовили. Всех, кто входил в школе в группу мистера Эклза. Он называл нас элитой.

— Элитой… — повторила Ребекка и выдержала паузу. — Расскажите суду, как вы ездили кататься на лыжах в Австрию.

— Мистер Эклз вывозил нашу группу каждый год, на Пасху. Мы жили в хостеле, а мистер Эклз останавливался у Мюллеров. Они были членами новой нацистской партии, и, покатавшись на лыжах, мы собирались у них в квартире, слушали лекции, смотрели фильмы о Гитлере и о Гитлерюгенде. Мистер Эклз отправил меня к ним пожить — я тогда пропустил семестр в школе.

— И чем вы занимались в это время?