Читаем Я, Дрейфус полностью

Они согласно кивнули и сосредоточились на своих пудингах. Они приняли меня в члены своего клуба. Хотел я этого или нет, но я был одним из них. Официальным членом клуба, со всеми привилегиями парии.

Оказавшись в камере, я осмелился подумать о том, что же со мной стало. И мне снова вспомнилась бабушка с ее песней и обрывками слов. Это воспоминание странным образом меня успокоило, и я удивился тому, как это мне в голову пришло отсылать куда-нибудь свою семью.

Несмотря на общую враждебность, я стойко терпел общество своих сотрапезников и продолжал одинокие пробежки по двору. Как-то, во время утренней разминки, я подумал, что можно заняться чем-то посущественней бега. Надо попробовать растяжку, решил я, может быть, наклоны. Я человек физически не очень развитый. Спортом не занимаюсь. Иногда гуляю, изредка плаваю, вернее, гулял и плавал, когда был на свободе. Но я никогда всерьез не тренировался. Решив, что пришла пора это исправить, я даже слегка воодушевился.

Я нашел себе местечко в углу двора. У меня не было сомнений, что мне никто не помешает. Стоило мне появиться, и все расступались. Я повернулся лицом к стене. Поворачиваться к людям мне не хотелось. Меня немного беспокоили мои атлетические способности, и я не хотел видеть их презрительные усмешки. Некоторое время я бежал на месте — разогревал мускулы, и в ушах у меня звучала бабушкина песня. Потом попробовал сделать наклон. Не сгибая колени, я не мог дотянуться до пальцев ног, только до середины голени. Но я не отчаивался. Я буду тренироваться. Поставлю перед собой цель. И к концу недели легко буду дотрагиваться до ступней. Я сделал глубокий вдох и повторил попытку. Во второй раз получилось ничуть не лучше, но стало чуть легче, что меня обнадежило. Я сделал еще несколько наклонов и тут услышал у себя за спиной какой-то шорох.

— Помощь нужна? — спросил какой-то мужчина.

Я услышал в его голосе презрение, а затем меня с силой стукнули по заду, и руки мои впервые, хоть и вынужденно, коснулись ступней. Я рухнул, больно ударившись, наземь и с ужасом уставился на две пары тяжелых черных ботинок, оказавшихся как раз на уровне моих глаз. Чуть развернувшись, я увидел еще четыре такие же пары и понял, что окружен. На меня посыпался шквал ударов. Били жестоко, яростно, в такт ругательствам. «Детоубийца, — повторяли они. И еще: — Жид пархатый». Они твердили это снова и снова, потому что даже бранный лексикон у них был ограниченный. Я лежал, беспомощный, корчась от боли, и, слушая их истовые проклятия, пытался понять, себя-то они кем считают. Стали бы они себя так яростно избивать, если бы знали, что они убийцы? Стали бы себя терзать за отсутствие раскаяния, эти люди, которые убивали своих жен, уничтожали деловых партнеров, истязали своих врагов и измывались над их останками? Хорошо ли они себя оценивали, могли ли прощать тех, кто совершал схожие преступления? И меня осенило: в ярость они впали не потому, что я детоубийца. Виновен я или нет — это было неважно, они били еврея и все, с чем еврей для них связан. И я, скрючившийся у их ног, был представителем того проклятого народа, на который они выплескивали свою злобу, я был козлом отпущения. Меня нисколько не удивило, что «детоубийцу» быстро отбросили, остался только «жид пархатый» — это подтвердило мою уверенность: убийца я или нет, но я в своем еврейском обличье был отличной мишенью, на меня можно было выплеснуть гложущую их тоску. Я не знал, терпеть ли мне истязания, пока не прозвучит свисток, или оказать хоть какое-то сопротивление. Я выбрал первое, надеясь, что такой беззащитный объект им скоро наскучит. Они и в самом деле вскоре притомились. Удары стали реже, да и ругань поиссякла. Я валялся там, и от следов от их башмаков боль растекалась по каждой клеточке тела. Одно только приносило облегчение: пытка наконец закончилась, и я даже был им почти благодарен — лица они не тронули. Вот ведь странно: как ни унизительно было мое положение, тщеславие меня не оставило.

Я так и лежал, пока не прозвучал свисток. Оба охранника так и не двинулись с места. Но они наблюдали все представление, вне всякого сомнения — с одобрением. Я попытался подняться, но не знал, удержусь ли на ногах. Я с трудом встал на четвереньки, а затем меня крепко подхватили под руки и подняли. Охранники наконец хоть что-то сделали. Они молча дотащили меня до камеры, и хотя я и не смотрел на них, я знал, что они улыбаются.

Каким облегчением было улечься на койку, без свидетелей ждать, пока боль, став нестерпимой, потихоньку уймется. Так я пролежал весь день. На звонок к обеду и ужину я не реагировал. Из-за боли я и пошевелиться не мог. Мои мучители наверняка порадуются моему отсутствию. Припишут его трусости. Но, как ни странно, мне не было страшно. Я собирался, как только боль стихнет, снова отправиться во двор. Никто меня оттуда не прогонит. Наверное, сил мне придавала моя невиновность.