Читаем Я, Дрейфус полностью

— На половину третьего. Это записано у меня в ежедневнике, наверняка то же зафиксировано в журнале мистера Твиди.

— Что вы делали у зубного врача?

— Мне пришлось немного подождать, мистер Твиди принял меня только без десяти три.

— И что было потом?

— Он меня осмотрел — лечения не потребовались. Он просто сделал мне чистку зубов, и в три часа я оттуда ушел.

— А потом что было?

— Я поехал назад в школу. Мне нужно было подготовить статью для «Таймс эдьюкейшнл саплмент»[15], и я работал над ней до вечера.

— Благодарю вас, сэр Альфред, — сказал Саймон, он явно хотел вселить в меня уверенность.

— Теперь очередь показаний констебля Берда, который под присягой, — не преминул подчеркнуть он, — сообщил, что ночью четвертого апреля, в два часа сорок минут, видел, как вы ехали по главной дороге к школе. Где вы были в это время?

— Я был дома, спал, — сказал я.

Это прозвучало так просто, так добропорядочно, так скучно. Но правда такая и есть, и мне нечего было сообщить, кроме банальной правды.

— Почему вы не сообщили в полицию сразу же, когда узнали, что Джордж исчез?

Снова — только правда.

— Я хотел поискать его. Думал, что он где-то неподалеку. Но после целого дня бесполезных поисков я сообщил его родителям. И сразу после этого — полиции.

Далее Саймон перешел к яме в моем саду в Кенте, то есть сначала яме, а потом уже не яме. Я поклялся, что ничего об этом не знаю и что последний раз я был в своем доме за несколько недель до исчезновения Джорджа.

Когда Саймон закончил, я уже набрал немного уверенности, но прокурор быстро ее подорвал. Он перечислил один за другим все пункты моих показаний и дал понять, что со всех сторон я выхожу отъявленным лжецом. Я мог лишь отрицать все, в чем он меня обвинял.

— Нет, — твердил я. — Это неправда.

Я повторял это снова и снова — как совсем недавно репетировал мантру «не признаю».

Под конец допроса он развернулся к присяжным и презрительно пожал плечами. Я сошел с трибуны, ноги у меня подкашивались.

С облегчением я увидел, как на трибуну поднялся мистер Твиди. У меня не было сомнений, что он подтвердит мое алиби. Что он и сделал, быстро, без колебаний и практически теми же словами, как и те, что я произнес в свою защиту. Усомниться в его правдивости было невозможно, и обвинитель на этот раз отказался от допроса.

В то, что я пишу сейчас, невозможно поверить. Обвинение потратило две недели на допрос длинной череды свидетелей, чтобы доказать мою виновность. Жалкие попытки защитить меня длились меньше дня. Кроме мистера Твида Саймон откопал еще двух свидетелей защиты — кого сумел. И ни один из них не мог дать убедительных показаний. Первым был вызван Эклз, я и понял, что если моя жизнь зависит от человека вроде Эклза — а того подмигивания я так и не смог забыть, — значит, битва и вправду проиграна.

Я слушал его показания почти с восхищением. Он сказал, что я идеальный директор, человек твердых принципов и убеждений. Что я заслужил признание и уважение, как учитель и как автор методик преподавания. Моя работа в системе образования получила высокую оценку. Причем совершенно заслуженно. А затем он превзошел себя.

— Прежде всего, — сказал он, — я считаю его преданным и близким другом и не могу себе представить, что он мог совершить преступление, в котором его обвиняют.

Прокурор даже не потрудился его допросить. Он только пожал плечами, словно знал, что Эклза подучили это говорить. За Эклзом последовал Фенби, показания он давал вяло, но вполне искренне. Но прокурор проигнорировал и его. Когда Фенби закончил, в зале воцарилась напряженная тишина. Все словно ждали, каким будет следующий ход Саймона.

Он нехотя встал и обратился к судье.

— Ваша честь, — сказал он, — на этом версия защиты закончена.

Зал удивленно загудел. Это было все равно что выбросить полотенце на ринг и заявить, что его клиент виновен. Присяжные вздохнули с облегчением. Они, наверное, прикидывали, что успеют домой к ужину, потому что вердикт был очевиден. Но сначала им предстояло выдержать заключительную речь прокурора и защитника, а также заключительное обращение судьи к присяжным, после чего им предстояло удалиться на совещание и вернуться с вердиктом.

Но тут судья объявил запоздалый перерыв на обед, и меня снова отвели в камеру. Выходя из зала, я заметил, как мистер Эклз торопливо пробирается к выходу — словно у него какое-то срочное дело. Я должен был испытывать к нему благодарность за лестные для меня показания, но и они почему-то попахивали заговором. В обеденный перерыв Саймон ко мне даже не заглянул, и я решил, что он готовит заключительную речь. К еде я не притронулся. Я понимал, что обречен, и даже не видел смысла возвращаться в зал. Но за мной все равно пришли.