Читаем Я, Дрейфус полностью

Сэм слушал главным образом не что он читает, а как. Вид у Дрейфуса был отстраненный, словно история, которую он излагал, произошла с кем-то другим. Тон у него был бесстрастный, почти безразличный. Сэм видел, что чтение действует на него благотворно, ему это нравится, он сосредотачивается. И радовался.

Закончив, Дрейфус сказал:

— Мне надо продолжить.

Сэм встал. Пора было уходить.

— Не буду вам мешать, — сказал он. — Это хорошо. Очень хорошо, и дело нужно довести до конца. Люблю, когда мне читают. Мы можем в следующий раз это повторить?

— Приходите поскорее, — сказал Дрейфус. — Я подготовлю вам новую главу.

По дороге в контору Сэм решил, что надо ходить к другу почаще, просто для того, чтобы тот ему читал. Он не будет просить рукопись. Будет слушать на месте. Он знал, что писатели обычно живут уединенно, но они хотя бы изредка с кем-то общаются. У несчастного Альфреда уединение было двойным, он жил в беспрестанном одиночестве, да еще и отягощенным несправедливостью случившегося.

Из конторы Сэм позвонил жене. А когда она сняла трубку, не знал, что сказать. Он позвонил, просто чтобы услышать ее голос, удостовериться в том, что у него имеется слушатель, убедиться в том, что у него есть двое детей и жизнь помимо работы.

— Просто звоню сказать «привет», — растерянно проговорил он. — Я вернусь пораньше. Можем все вместе поужинать.

За что Дрейфусу благодарить судьбу, задался он вопросом. И ничего вспомнить не мог.

18

Во время каникул в середине семестра я готовился к визиту директора одной американской государственной школы — я с ним познакомился во время одного из своих лекционных туров, еще когда работал в Хаммерсмите. Доктор Смитсон был рьяным англофилом, знатоком английской истории и культуры. Он узнал о моем назначении, написал, что очень хотел бы приехать и посмотреть, как работает одна из лучших, насколько ему известно, школ Англии. Я с радостью пригласил его и его жену в гости. Я договорился с разными преподавателями, что они покажут ему школу, решил устроить фуршет, чтобы они могли познакомиться и с другими сотрудниками, а Люси подготовила для них экскурсию по окрестностям, где некогда происходило множество исторических событий. Я с нетерпением ждал начала занятий и особенно — отчета о лыжниках.

Эклз рассказал, что мальчики стали гораздо лучше кататься, получили массу удовольствия и не хотели уезжать. Он так расписывал эту поездку, что мне даже не очень верилось. Мальчики выглядели неплохо, и при случае я спросил каждого, довольны ли они поездкой. Ответы были совершенно одинаковые и, как я подозревал, отрепетированные.

«Мы замечательно провели время», — говорили все как один. За исключением Джорджа, который выдал тот же отрепетированный ответ, но по его тону я понял, что замечательного там для него не было ничего. Вид у него был мрачный и даже встревоженный, и всю следующую неделю я внимательно наблюдал за ним. Я часто видел его с юным Дэвидом Соломоном. Собственно говоря, больше он ни с кем не общался, и, хотя эта дружба мне нравилась, меня настораживало, что других приятелей у них нет. Более того, Джордж, похоже, перестал ходить к Эклзу на чай. Я был уверен, что на австрийских склонах что-то пошло не так, но что там случилось, догадаться не мог. Мне оставалось только ко всему присматриваться и прислушиваться.

Смитсоны приехали на следующей неделе и придерживались составленного мной плана. Я много времени проводил с ними, объяснял, как устроены частные школы Англии. Доктор Смитсон заразил меня своим энтузиазмом, и во время их визита я позабыл о своих опасениях относительно Джорджа и команды лыжников. Но утром после отъезда Смитсонов мои опасения всколыхнулись. Я шел к себе в кабинет после собрания сотрудников и заметил, что у двери моего кабинета топчется Джордж. Я спросил, что ему понадобилось. Он посмотрел на меня взглядом зверька, попавшего в капкан.

— Ничего, сэр, — ответил он поспешно. И тут же шмыгнул прочь от моего кабинета.

У меня был очень насыщенный день — пришлось наверстывать время, потраченное на Смитсонов, и я выкинул эту встречу из головы.

Следующие несколько недель моя работа шла по устоявшемуся распорядку. Время от времени я ходил в часовню, еженедельно посещал еврейские собрания. Приближался Песах, который в тот год был почти одновременно с Пасхой. Раввин рассказывал об истории праздника, об опресноках и поспешном исходе из Египта. А я думал о том, что по сути то же повторялось на протяжении всей нашей полной невзгод истории, о том, что Египет случается в разных странах, а у фараона множество имен и говорит он на всяческих языках.

Через несколько недель, незадолго до пасхальных каникул, я снова увидел Джорджа у своего кабинета. На сей раз я решил непременно поговорить с ним. Но тут я увидел шагавшего по коридору Джеймса Тернкасла: он подошел к Джорджу, положил ему руку на плечо и быстро увел его. Этот эпизод меня насторожил, но я опять не понял, почему именно.

На следующее утро, когда я сидел после школьного собрания у себя в кабинете, в дверь постучали. Это была наша экономка. Вид у нее был взволнованный.