Читаем Я, Богдан (Исповедь во славе) полностью

А может, мне не отказываться от искушений и обещаний льстивого посла? Ведь я готовился к чему-то, чего-то ждал, сидя терпеливо у подножия трона, так, будто не имел ничего за душой, имел только пропасть, и пустоту, и тьму беззвездную, а наполненность мог получить лишь из рук ясновельможных повелителей мира. Может, я и наполнился бы чем-то там, да не стоял бы под звездой, ведь только она над расцветшей грушей в Субботове - и все тайны, все упования, все отчаяние, все счастье и все несчастья мои обитают там, но все равно душа моя устремляется туда, потому что даже открытые настежь райские врата не смогли бы родить и пробудить во мне того блаженства, которое вызывает простое воспоминание. Принужденный жестокой жизнью к суровым делам, которые неминуемо огрубляют душу, я стремился спасать ее от отупения и измельчания в воспоминаниях. А кто же щедрее дарит на этом свете воспоминания, чем те женщины, которых мы любим, любили или будем любить когда-нибудь хотя бы в мечтах?

Так я пришел в восторг от обещаний французского посла, а потом отверг их, и снова пришел в восторг, и снова отверг.

Собственно, граф де Брежи прибыл в Варшаву не для переговоров с таинственными казаками, а для того чтобы выразить соболезнование королю Владиславу по поводу смерти королевы Цецилии Ренаты, что посол и выполнил с сугубо галльским красноречием, которому позавидовал даже сам польский златоуст Ежи Оссолинский, а потом, закончив с печалью, начал песню свадебную, уговаривая польского владетеля жениться на избраннице из Франции, положить конец родственным связям с австрийским и немецким домами. Анна Австрийская, регентша малолетнего короля Франции Людовика XVI, предлагала Владиславу на выбор сразу пять высокородных невест: семнадцатилетнюю Анну-Марию-Людвику, дочь дяди Людовика XVI Гастона Орлеанского, принцессу де Монпансье, именуемую Ля Гран Мадемуазель; тридцатитрехлетнюю Людвику Марию, дочь Карла I Гонзаги, принцессу де Неврскую; двадцатидевятилетнюю Марию де Лоррен, дочь Карла де Гиза и Генриэтты де Монпансье; двадцатипятилетнюю Анну-Женовефу, принцессу де Лонжевиль, сестру Людовика Великого Конде; и, наконец, Марию, дочь Карла де Конде и Анны де Монтофи.

Подружиться с Францией, учитывая ее силу и влияние в Европе, для короля, над которым нависали угрозы отовсюду, было бы спасением и избавлением, однако Владислав не забыл о надлежащем его сану уважении и монаршем гоноре и отправил посла без каких-либо обещаний. Сказано было графу де Брежи, что если король и решит вторично жениться, то попросит королеву-регентшу Франции, чтобы оказала ему содействие в его притязаниях на шведскую корону, на которую имел наследственное право еще по своему отцу Зигмунду, урожденному Ваза, и выведала у шведов, не захотели ли бы они сочетать Владислава с королевой шведской Христиной, иначе никаких переговоров о мире между Польшей и Швецией быть не может. Что же касается французских нареченных, то король не может выразить свою волю, потому что посол не привез портретов (австрийцы же прислали шестнадцать на выбор), кроме того, ничего не было сказано о пользе от такого брака для королевства Польского. Все это посол должен был передать в Париже и возвратиться весной, чтобы успеть до начала следующего сейма, на котором, если сенат позволит королю взять новую жену, будет утверждено это намерение и можно будет слышать голоса, что король делает это из любви к отчизне.

Так граф де Брежи отбыл в свою далекую столицу, не везя ничего определенного ни от короля, ни от "полководца" Хмельницкого, и я тоже начал было собираться в дорогу домой - и вдруг был приглашен к коронному канцлеру Оссолинскому, но приглашен не в служебном порядке, а тайно, ночью, в собственный дворец первого после короля человека в государстве.

Оссолинский принял меня в своем домашнем кабинете при одной свече, но на столе было хорошее вино и холодная дичь из литовских лесов, и глаза его в полумраке светились умом и, если так можно сказать, доброжелательностью, хотя от такого плута вряд ли следовало ожидать чего-нибудь подобного.

Мы поздоровались, называя друг друга просто по фамилии, слишком уж отличалось наше общественное положение и звания наши точно так же. Мои растрепанные, печально обвисшие усы никак не гармонировали с закрученными светлыми усиками пана канцлера коронного и его выхоленной, расчесанной так, что золотился каждый волосок в ней, бороды, но это мало меня беспокоило, я без церемоний принял приглашение Оссолинского сесть напротив него за столик, не отказался и выпить, и закусить как следует, а потом молча посмотрел на хозяина, ожидая потоков его обычного красноречия.

Невольно вспомнился мне шляхтич Низдиковский из маетностей Киселя. Что-то было в нем от Оссолинского. Такой же прилизанный до прозрачности, просветленный взгляд, доброжелательность во всем обхождении, а рядом сажают на кол человека, и это нисколько не отражается на поведении шляхтича, ибо, как говорит пан возный Коструба: не всовывай пальцы между дверей.