Читаем Я, Богдан (Исповедь во славе) полностью

Когда составлял реестр, думалось, что даю народу своему не одни лишь имена, но и великое единство и силу. К тем сорока, занесенным в компут, разбитым на шестнадцать полков (девять на правом, семь на левом берегу Днепра), добавлялось еще трижды, а то и больше, по сорок тысяч, потому что каждый казак втягивал в помощники своих родичей, опричь того, имел двух посторонних подпомощников - пешего и конного, которые со своими семьями тоже считались казачеством. Кроме того, под своей рукою устроил я еще двадцать тысяч резервного войска, отдав его Тимошу, да еще разрешал формировать охочие полки. Так, смешивая и сколачивая воедино народ, считал я, что даю ему единство и спокойствие, а получалось, что раздергиваю и распыляю его еще больше и отдаю под руку либо бунчукового товарищества, то есть тех, которые стояли при гетмане "под бунчуком", генеральные старшины и полковники, либо же товарищества значкового - сотников, писарей, есаулов, хорунжих. Наименьшая власть неминуемо делала человека паном хотя бы и на незначительное время, еще вчера под нами всеми горела земля и клокотала кровью, а теперь лежала покорно и ждала, чьи руки заграбастают ее. Все начинается с земли и кончается тоже землею. Война оставляет после себя пустырище, на котором еще долго не поднимается древо разума. Кто прежде всего может уцелеть - мудрые и незащищенные или толстокожие и циничные? Не было уже со мною Кривоноса, пали молодой Морозенко и великий воин Бурляй, смерть унесла честных рыцарей Ганжу, Кричевского, Голоту, Тугай-бея. С кем я остался? Войско становилось все больше и больше, полковников и старшин тоже становилось больше, и кипело от страстей, завистей и ненасытных домогательств. У каждого полковника было войско, и он мог не покориться и самому гетману. Рожденные в глиняных хатах теперь заявляли о своем праве жить в палатах. Все равно ведь кто-то должен пить мальвазии из серебряных кубков и топтать ковры в светлицах на помосте, - так устроен мир. Еще вчера все вокруг бурлило от людей, которые резали, кололи, убивали друг друга за высшие цели, сегодня те же люди перегрызали друг другу глотки за добра-богатства, укорачивали жизнь не только бессильным и беззащитным, но и самому гетману. Где же та Немезида! Где громы небесные? Где всевидящее око господне?

С течением времени в старшину проникало множество людей, которые отличались не столько способностями, сколько широкой глоткой или крепкими локтями. Рвались в полковники, в послы, в гетманы. Мрачно, упорно, каменно. Еще вчера казалось мне, что все они ищут только битв, крови, огня, просят их, как милостыню, готовы пасть в бою за волю и веру, но получалось, что гибли мужественные, а оставались зачастую не столько отважные, сколько коварные. Кто плодит коварных людей?

Легко бороться с чужой несправедливостью - тяжело самому быть справедливым. За богатство надо платить только человеческой жизнью - другой платы не существует. Знал я это твердо, но был бессилен против темных страстей, которые надвигались на меня так же угрожающе, как еще вчера надвигалась загребущая шляхта, до сих пор еще темной тучей стоявшая на пограничье моей растерзанной земли.

Что оставлял после себя простой казак, погибая в бою? Саблю с деревянным черенком, шапку и трубку - вот и все богатство.

А мои полковники - что оставляли они? По полсотни кафтанов на меху, тафте и атласе да десятки пудов серебра? В битвах состязались отвагой, а теперь все свое умение пускали на раздобывание и накопление добра и имущества.

А кто бы мог переписать все имущество гетманское? Жаль говорить! Генерального подскарбия еще не было среди старшины, потому что и имущества у прежних гетманов никакого не было, а кошевому на Сечи, когда избирали на уряд, казаки обмазывали лицо грязью, чтобы не забывал о своем происхождении и не зарился на золото и роскошь. Но теперь, когда я разбил тяжелую плиту надгробную над свободой своего народа и когда даже с голодной и опустошенной земли потекли тоненькими струйками стации (сбор припасов для содержания войска) в гетманские сокровища, когда в Чигирине возводились кладовые и шпихлеры (амбары), строились каменные помещения для сохранения золота и драгоценностей, припасов и снаряжения, уже недостаточно мне было и атаманов моих Лаврина Капусты и Федора Коробки, и Тимоша, который рвался больше к войску, чем в кладовые, и самой пани Раины, моей давней ключницы.

Так возник словно бы сам по себе зегармистр мой, пан Циприан. Золото влекло его, не имел ничего, кроме своей потертой бархатной одежды и воспоминаний о Фуггерах, само имя которых пропахло для него золотом. Я поставил его возле гетманского золота, сделал своим подскарбием на радость пани Раины, а может, и на свою радость, потому что теперь пани Раина могла тешиться своим зегармистром и дать больше воли нам с Матроной.