Читаем И здесь граница полностью

Ну хорошо, вздохнул. Но вздох — печальный он, счастливый ли или радостный — еще ничего не означает. Вспомнилось прочитанное где-то: «Богиню правосудия Фемиду всегда изображают с весами в руках. Одна чаша весов опущена, на ней презумпция невиновности [6]. Чтобы уравновесить эту чашу и обвинить человека, нужны тяжелые гири доказательств».

Ну а где они, доказательства? Их-то, между прочим, нет. Предположения же, при всем желании, к делу не подошьешь и следователю не предъявишь.

В уголовном розыске поиском доказательств на месте происшествия занимается оперуполномоченный, эксперт-криминалист, следователь, ты же один в трех лицах. И посоветоваться, кроме Петрова, не с кем да и некогда. Время подгоняет, считанные и скоротечные досмотровые минуты на исходе.

Взгляд Кублашвили упал на прислоненную к дверке топки кочергу. Внимание привлекло пятно, красное, точно сгусток засохшей крови.

Подошел ближе, и присев на корточки, присмотрелся. Хм! Любопытно: откуда взялась ржавчина и почему именно на тонком конце? Ведь им шуруют уголь в топке, где клокочет, бушует пламя. Выходит, кочерга побывала в воде. Но Петров ничего в баке не обнаружил.

Заколдованный круг, да и только!

Выпрямившись, взял кочергу в руки. Краем глаза заметил, что на скулах Боксера предательски вспухли и мгновенно исчезли желваки.

На мгновение Кублашвили обрадовался: Боксер нервничает. Но тут же усомнился в своем выводе. Как часто выдаем мы желаемое за действительное. Может, желваки заиграли не потому, что он чего-то опасается, а просто раздражает дотошный, порядком затянувшийся досмотр. Да и кому может доставить удовольствие, когда чужой человек приходит и заглядывает во все щели, вплоть до ящика с ветошью?

Кублашвили искоса глянул на кочегара. Подавляя отрыжку, тот лениво ковырял спичкой в зубах. Эх, знать бы: какие мысли бродят у него в голове, о чем думает? Но в душу не заглянешь.

Появилось и тотчас, словно угорь, ускользнуло смутное, расплывчатое предположение.

Когда-то, встретив толстяка-повара с корзиной угля на плече, он сделал логический вывод, послуживший той ниточкой, что привела к тайнику с контрабандой. Где же тут отправная точка, где спасительная ниточка, ведущая к раскрытию тайны?

«Осмотрю бак, — решил Кублашвили. — Возможно, Коля обидится, получается, что не доверяю ему. Ну и пусть! Служба есть служба. Хотя мы с ним и друзья, но будет очень плохо для дела, если личные отношения станут отражаться на служебных».

— Что на это скажешь?

Петров задумчиво поскреб ногтем ржавчину на кочерге, шмыгнул носом.

— В воде побывала.

— Верно… Но ты же проверял бак?

Петров растерянно заморгал глазами, выдавил сдавленным голосом:

— Так точно, проверял… Ничего нет… Нащупал, правда, какой-то выступ и решил…

— Решил! — резко оборвал Кублашвили. — А почему промолчал? Порядка, что ли, не знаешь? — и упрекнув себя за излишнюю горячность, спокойно спросил: — Значит, ничего, говоришь, нет?

— Вроде бы ничего, — опустив ресницы, не совсем твердо ответил Петров и шагнул вперед. — Разрешите, я еще раз.

Кублашвили не на шутку рассердился. Ну и Петров! Кажется, не первый месяц служит, должен знать закон границы: если доложил «Нарушений не обнаружено», то их, нарушений, и нет. Ему доверяют, а он отнесся к делу спустя рукава. Непростительная халатность.

— Нет, товарищ Петров, теперь я уж сам посмотрю, что там за выступ, — сухо ответил старшина.

Петров с углубленным вниманием изучал свою запачканную машинным маслом ладонь. Стоял виновато-понуро, втянув голову в плечи.

Кублашвили стало жаль парня. Он чуть было не сказал: «Ну ладно, Коля, с кем не бывает?», но сдержался. Ничего, пусть прочувствует свою вину, это послужит ему уроком. Поймет разницу между уверенностью и самоуверенностью. Для пограничников ошибки непростительны, дорого могут стоить они. На то она и пограничная служба.

Кублашвили приподнял крышку бака. Кочегар, словно ужаленный, вскочил и что-то выкрикнул.

— Сиди! — шумнул на него Петров. — Без тебя разберутся. Тебе что, сто раз повторять, по-русски не понимаешь?

Склонившись над баком, старшина увидел неподвижную мутноватую воду. «Химики» постарались, насыпали хлор для замутнения, — сделал вывод. — Что ж, прощупаем контрольным крючком».

И тут машинист не выдержал, заговорил. Речь его представляла чудовищную смесь русских, немецких, польских и еще бог знает каких слов, но, умудренный опытом, Кублашвили понял почти все. Боксер предупреждал, что резервуар новой, особо сложной конструкции и если ковыряться в нем железными палками, то добра не жди. Разумеется, господа пограничники могут смотреть, где им угодно, это их право, но он считает своим долгом заявить…

Лицо у Боксера замкнутое, каменное, голос чуть глуховатый, ровный, без тени испуга или подобострастия. Моё, мол, дело сторона, а с вас, хоть вы и пограничники, тоже спросят, если машина выйдет из строя.

«Накручивай, накручивай! — думал Кублашвили. — Дело твое далеко не сторона. Чую, что тут «горячее» место».

Крючок проворно обежал вдоль стенки бака и, натолкнувшись на препятствие, замер.