Читаем И снова Испания полностью

Многие века крепость служила тюрьмой, и, завороженный свободой, с какой моя жена говорила по-испански, дежурный сотрудник допустил некоторый промах — он объяснил, что тюрьма существовала здесь еще пять лет назад.

— Заключенные? — спросила моя жена с лучшей из своих наивных улыбок. — А какие?

— Ну, политические… а впрочем, не знаю, — сказал он. — Так, слышал что-то.

А Наиглавнейший двадцать с лишним лет утверждал, что в Испании больше нет политических заключенных. Только «обычные преступники».

С одним из таких преступников мы познакомились меньше чем через полмесяца после приезда. Собственно говоря, он жил в нашей гостинице и работал где-то в Барселоне. Мы слышали о нем и раньше: это был один из тех бесчисленных испанцев, которые заполняли бреши в рядах Интернациональных бригад после апреля 1938 года. После поражения он совершил нечто невероятное: семь лет он прятался в чьем-то доме! (Человек, способный на такое! Вот уже кого никак не назовешь обычным преступником.)

Наконец, решив, что ему больше ничего не грозит, он вышел из добровольного заточения, но вскоре был арестован и получил пять лет тюрьмы. Полиция заявила, что он коммунист. (Конечно!) В 1967 году этот человек выглядел запуганным{[29]} и предпочитал держать свое мнение при себе. Он не принимал участия в горячем политическом споре, завязавшемся в баре отеля в тот день, но внимательно вглядывался в говоривших, и я чувствовал себя очень неловко.

Обычных преступников в Испании полным-полно, и мы встречали их каждый день. Садясь в такси, мы обязательно спрашивали, как идут дела, — и нам отвечали! Нам отвечали весьма выразительными и витиеватыми непристойностями, обогатившими испанский язык за века классового угнетения и антиклерикализма.

В сегодняшней Испании такси самый дешевый транспорт, и большинство их принадлежит самим водителям. Работают таксисты не меньше шестнадцати часов в сутки, и на одного, который объявил мне, что зарабатывает хорошо, по семьсот песет в день (примерно десять долларов), пришлось тридцать сказавших, что бывают довольны, если заработают четыреста пятьдесят песет. Из этих денег они платят взносы (машина покупается в рассрочку), на них покупают бензин, масло, покрышки, а также оплачивают ремонт (когда не могут справиться сами), страховку и обслуживание. Если они женаты, то концы с концами сводят, только если жена и дети тоже работают. (А они, бесспорно, аристократы. Сельскохозяйственный или фабричный рабочий в среднем зарабатывал в 1967 году около ста песет в день. Минимум зарплаты составлял девяносто шесть песет в день.)

Если их спрашивали о Сукине сыне или о правительстве, самое малое, что они делали, это плевались, а потом извинялись перед сеньорой за выражения, которыми сопровождался этот плевок. Но разговоры разговорами, гораздо показательнее факты. Вот несколько фактов, которые показывают, куда дует ветер в Испании.

Забастовки, разумеется, запрещены законом, однако они досаждают режиму с 1941 года. С 1965 года их интенсивность, смелость и размах значительно возросли. И это — ответ на текущие события, а не отзвуки войны 1936–1939 годов. Они отражают хроническую инфляцию, непрерывный рост стоимости жизни — с 1959 года она возросла на 65 процентов, торговый дефицит, от которого не спасают ни поток туристских долларов, ни американские капиталовложения, составляющие примерно половину иностранных капиталов в Испании. И еще они отражают борьбу рабочих за профсоюзы, политические права, повышение заработной платы, сокращение рабочего дня и улучшение условий труда. «Установленный законом» рабочий день равен восьми часам, но администрация предприятий вынуждает рабочих работать и по десять, и по двенадцать часов без дополнительной оплаты, а власти смотрят на это сквозь пальцы. Не нравится, можете идти на все четыре стороны; как писал Анатоль Франс в год моего рождения: «Закон с величественным беспристрастием запрещает всем людям, как бедным, так и богатым, спать под мостами, ютиться на улицах и воровать хлеб».

В январе 1967 года сто тысяч рабочих вышли на демонстрацию в Мадриде. К ним присоединились студенты, выкрикивавшие: «Студенты с рабочими! Полиция с банкирами!» Схватка с блюстителями порядка длилась два часа, пятьсот человек были арестованы, но на другой день еще тридцать тысяч вышли на улицы, протестуя против арестов, а в следующие дни — пятьдесят пять тысяч в Мадриде, пятнадцать тысяч в Астурии, двенадцать тысяч в Барселоне, тысячи в Севилье. И арестованные были освобождены! (Это уже что-то новое.)

Альварес дель Вайо, последний министр иностранных дел Испанской республики, процитировал в нью-йоркской «Нэшнл гардиан» двадцать пятого февраля 1967 года слова мадридского адвоката, посетившего американское посольство: «Поразительно! Они (американские официальные лица) единственные, кто не замечает, что в стране начался революционный процесс». (Не так ли американские официальные лица понимали — в кавычках — и то, что годами нарастало во Вьетнаме?)