А первый мой приезд в тюрьму произвёл на меня тяжёлое впечатление. Машина поворачивает направо, и мы едем вдоль серого, грязного озера, по ухабистой дороге. Вдали можно разглядеть колючую проволоку поверх бетонного забора и вооруженных часовых. Подъезжаю к тюрьме, сижу в машине и наблюдаю за происходящим. Стоит огромное количество людей, молодых и пожилых женщин и мужчин. И с ними дети – эти люди приносят передачу или ждут встречи с родными и близкими, отбывающими наказание или просто находящимися под следствием. Ждать очереди можно целый день – приходится регистрироваться с шести или семи часов утра. Обстановка наинеприятнейшая, очень тяжелая аура вокруг. Я, как белая ворона, привлекала к себе внимание, но независимо от внешнего вида и социального статуса нас объединяло одно – наши близкие, виновные или невиновные, отбывали срок в этой тюрьме.

Давно уже ни для кого не секрет, что условия содержания в пенитенциарных учреждениях не соответствуют не то чтобы международным стандартам, но хотя бы человеческим нормам. Скученность осужденных, отвратительное – недоброкачественное и кое-как приготовленное – питание, отсутствие отопительной и вентиляционной систем, нехватка воды (да и та, что есть – очень низкого качества!), отвратительное медицинское обслуживание создают риск для здоровья и жизни заключенных.

Кроме того, часто заключенные подвергаются грубому физическому давлению и пыткам. Большинство мест, где они содержатся, – это здания, построенные ещё в советское время, и, соответственно, совершенно не отвечающие современным и международным пенитенциарным стандартам.

В одном бараке спит по сто двадцать, а то и больше, человек. Больные туберкулезом, гепатитом С и другими инфекционными заболеваниями и здоровые люди – все живут вместе в одном помещении. Расстояние между нарами – меньше полуметра, а в некоторых случаях и вовсе бок о бок. Когда дышит человек, лежащий напротив, чувствуешь на себе его дыхание. И хорошо ещё, если сосед этот более-менее чистоплотный, и от него не исходит едкого, вызывающего слёзы запаха – ни изо рта, ни от тела, ни от ног или носков.

Впрочем, в тех местах заключенные сами пытаются контролировать уровень гигиены. И тех, кто не следит за собой, загоняют в отдельный угол. Но это даёт хоть какую-то гарантию только от педикулёза. Что же касается запахов, то они без особого труда распространяются по всему бараку.

У исправительной организации свои неписаные законы. Подъем каждый день – в шесть часов, а время отбоя – в двадцать два часа. С момента подъема до сигнала к отбою ни одному заключенному, независимо от возраста, здоровья и инвалидности, не разрешается присесть на свою койку даже на пять минут. По здешним правилам, нарушающий их заключенный перво-наперво лишается права присесть.

Если провинившиеся «не осознают» своей ошибки, будут избиты дубинкой – уж что-что, а эту часть своей работы надзиратели выполняли с каким-то особенным удовольствием. А в случае повторного нарушения нарушитель попадал в карцер. Естественно, что там тяжесть наказаний и пыток возрастает. Большей частью потому, что карцерные помещения обычно стоят особняком, а потому издевательств никто посторонний не мог увидеть.

Турал рассказывал впоследствии о некоторых случаях в тех местах. К примеру, однажды начальник тюрьмы во время обхода о чём-то спросил заключённого. А тот, вместо того чтобы отвести руки, как положено, назад и опустить голову – как предписывалось заключённым здешним уставом, улыбнулся начальнику в лицо, отпустив какую-то незначительную шутку по поводу внешнего вида жандарма.

Начальнику такое вольное обращение категорически не понравилось! И заключённый, подгоняемый дубинками контролёров, был препровождён в карцер, где его продержали всего сутки без воды и питания. Казалось бы – ничего страшного для взрослого мужика. Но проблема была в том, что на дворе была зима, а карцер не отапливался.

А с заключённого, при помещении его в карцер, снималась вся верхняя одежда вместе с носками. Оставался только легенький хлопчатобумажный костюмчик. Вот и пришлось «улыбчивому» энергично перемещаться в одиночной камере – приседать, прыгать, быстро ходить – насколько позволяли её габариты. Устав, он останавливался и отдыхал некоторое время. Но не долго, так как тощее тело остывало очень быстро…

А спустя сутки его выпустили – так же, как и посадили – ничего не объясняя. Посоветовав только впредь при начальнике не смеяться. Мол, с юмором у того плохо.

Глава 47

Мне долгое время не давали встречи с Туралом. Мы не только не виделись, но и не разговаривали по телефону. Ему лишь иногда удавалось передавать небольшие записки вместе с грязной посудой, в которой я привозила еду. А в записках муж обычно писал всего несколько слов: «Жив и здоров, береги себя и детей!»

Я боялась за него – его могли забить до смерти, а я ничего не знала бы, находясь по эту сторону проволоки. Адвокат попытался добиться разрешения на встречи. Я не знала, как объяснить детям, где их отец, и тем более не хотела приводить их с собой в это ужасное место.