Глава VII

ГОРОД СЛОНА

1

Ветер мертвой хваткой вцепился в край плаща и трепал тяжелую ткань, как собака треплет шкуру только что освежеванного буйвола: и бросить жаль — ведь кровью пахнет! — и утащить невмоготу. За спиной Гангеи переминались с ноги на ногу двое дружинников в легких доспехах. Дружинникам давно надоело стоять здесь, на угловой башне, и тупо пялиться в сторону юго-западных холмов. В конце-то концов, царь Шантану уехал всего трое суток назад, уехал пышно, во главе внушительной свиты, и ждать его возвращения именно сегодня было глупо.

Почему не вчера? Почему не завтра?!

Дружинников можно было понять: самого Гангею с нетерпением ожидали возле казарм. Весь хастинапурский гарнизон был по уши влюблен в молодого наследника престола. Во время учений новобранцы-желторотики и седоусые ветераны исподтишка косились в сторону сына Ганги: одобрит ли? кивнет ли? а если уж цокнет языком и по-детски взлохматит вороные кудри… Впору пускаться в пляс, забыв, где ты и кто ты!

Ученик Рамы-с-Топором одобрял, кивал, иногда цокал языком и запускал пальцы в шевелюру — только дружинникам было невдомек, что вместо воинской потехи молодой царевич готов в любую минуту сорваться и уйти бродить по улицам Города Слона, толкаться на рынке между зеваками или часами стоять на крепостной стене, глядя вдаль.

Он так и не привык к Хастинапуру за эти четыре года.

Город вырастал навстречу тебе подобно Вритре-Вихрю, Червю Творца, созданному на погибель богам из сомы и огня. Он разлегся на холмах тяжкой тушей, свернув девяносто девять колец, выпятив костяные гребни башен — и оставалось лишь гадать, сколько народу поглотил ненасытный дракон. Броня Червя привела тебя в трепет: ты еще плохо понимал такие мерила, как йоджана и гавьюта[48], в лесах Курукшетры привычней было обходиться саженями или в крайнем случае посохами…

Ров перед насыпным валом, на котором возвышались крепостные стены, был в ширину наверняка не меньше сотни посохов. Высота вала… Ты прикинул на глазок и решил, что если поставить на краю рва дюжину мужчин, одного на плечи другого, то верхний как раз дотянется до подножия оборонительных сооружений, а сами стены ростом вполне соответствовали валу.

Подъехав ближе, ты удивился странным отблескам, игравшим на насыпях и валу.

— Кирпич, — ответил на твой вопрос сотник царской охраны, гарцуя рядом на камбоджийском скакуне. — Стены положены всухую, из естественных глыб, и надстроены, а вал облицован кирпичом на битуме. В полторы сотни слоев. Периметр укреплений вокруг столицы — полдюжины гавьют будет… Хвала Хастину, вашему досточтимому предку, мой господин!

Последнее сотник добавил торопливо, поймав на себе острый взгляд царя. Но в глазах доблестного всадника ясно читалось: «Дикарь! И эта голь перекатная — наследник?!»

Похоже, ему казалось: ученик грязного аскета-шиваита только и должен делать с утра до вечера, что умащаться пеплом от сожжения трупов и позволять своре бродячих собак лизать свое тело — а худшее осквернение даже представить было трудно!

Ты не стал обижаться. Ты смотрел в сторону чудовища на холмах и видел: можно выйти на кшатру, один против всех, в чистом поле или в лесной чаще. Обрушить на головы огненные стрелы, превратить землю в трясину, заставить непотребно плясать, испражняясь себе под ноги… Но здесь, под защитой Великого Рукотворного Червя, они были малоуязвимы. «Южные Агнцы» расшибли бы лоб о мощь крепостных стен, «Пишач-Весельчак» не дотянулся бы с равнины перед Хастинапуром до защитников столицы, лишь немногое из небесного оружия было способно совладать с Городом Слона — но, как назло, «Голову Брахмы» или «Людолова» запрещалось использовать против смертных.

Иначе оружие падало на голову ослушника, который осмелился вызвать его вопреки закону — кем бы ослушник ни был.

Закон-Дхарма, Польза-Артха и Страсть-Кама — три опорных столба мироздания… Говорят, перед концом света, в начале Эры Мрака, Польза станет наиглавнейшей — но пока что пальму первенства цепко держал Закон.

Дхарма.

Держава.

…Копыта и колеса прогрохотали по мосту, раскрылись створки ворот — Червь разинул одну из тридцати двух пастей и поглотил добычу.

Царя с новообретенным сыном.

И сын вновь почувствовал себя Индрой-Громовержцем. Но не грозным Владыкой Тридцати Трех, с громовой ваджрой в руках — увы, здесь больше подходило сравнение с Индрой, беспомощно озирающимся во чреве Вихря.