— Он тихий, — возражает Бронте. — Он нелюдим, но это не значит, что он плохой. Сами знаете, как говорят — «тихие воды глубоки».

— Гораздо лучше подошла бы пословица про омут с чертями.

Бронте снова двигает меня по плечу.

— В следующий раз, — обещает она, — я тебе врежу твоей же лакроссной[1] клюшкой.

— Нелюдим… — задумчиво повторяет папа.

— Это значит, что он замкнутый, необщительный, — подаёт голос мамуля с того конца комнаты — как будто он сам не знает. Мама никогда не упустит возможности выставить папу дураком.

— Ваша мама, — угрюмо замечает папуля, — отлично знает, что «нелюдим» — это было моё слово.

— Как бы не так, — отзывается мамуля. — Моё!

С самого детсада мы с сестрой живём под гнётом проклятья — проклятья трудных слов. Мама с папой по очереди каждый день скармливают нам по одному заковыристому словечку, которое мы должны проглотить и не подавиться. Вот так вот бывает, когда оба твоих родителя — профессора литературы. А ещё нам выпала тяжкая судьба носить имена померших литераторов. Если хотите знать моё мнение, то это чересчур аберрантно[2] (мамино слово). Будучи учителями, они могли бы сообразить, что имечко типа «Теннисон Стернбергер» будет выглядеть нелепо на любом скантроне.[3]

— Громила — он из неблагополучной семьи, — поясняю я. — Они все там с вывихом.

— Вот не надо, — кривится Бронте. — Можно подумать, что у нас семья не с вывихом.

— Вывих только у вашего папы, — заявляет мамуля. — Но он с ним, кажется, сроднился.

Из мамы получился бы отличный снайпер, если бы она пошла по этой части. Каждый раз, когда она выстреливает каким-нибудь метким замечанием, у меня возникает крохотная надежда, что её душа умерла всё же не окончательно.

А вот у Громилы вообще нет матери. И отца тоже. Никто не знает, в чём там дело. Известно только, что он живёт со своим дядей и восьмилетним братом, который выглядит так, будто воспитывается в волчьей стае. Ну и семейка! Нет, что хотите, а Фея Здравого Смысла мою сестрицу не посещала никогда.

— Конкретно — когда ты собираешься встретиться с этим молодым человеком? — вопрошает папуля.

— В субботу вечером. Пойдём поиграть в мини-гольф.

— Ну прям тебе высший свет! — фыркаю я.

— Заткнись!

И я затыкаюсь, потому что узнал всё, что нужно.

2) Утешение

Думаю, в субботу мы с Катриной, моей девушкой, пойдём играть в мини-гольф. Совпадение или так задумано? Угадайте с трёх раз.

— А может, не надо? — мнётся она, когда я делаю ей это заманчивое предложение.

— Надо! — отрезаю я, не вдаваясь в дальнейшие подробности.

У Катрины отвращение к гольфу с детства. Говорит, это потому, что её отец слишком много времени проводил, кладя мячики в лунки, вместо того чтобы сидеть дома и играть с дочерью в куклы. Я полагаю, что «Уэкворлд Мини-гольф Эмпориум» напоминает ей о тех тяжёлых годах.

— Да там так классно! — расписываю я. — «Уэкворлд» нельзя не любить! Это всё равно что не любить Диснейленд.

— Ненавижу Диснейленд, — заявляет она, но не рассказывает, почему. Собственно, я боюсь проявлять любопытство.

— Ну ладно, пойду, — говорит она, — только очки не считаем!

Поскольку мне плевать, кто выиграет, кто проиграет — не за этим иду — то я соглашаюсь.

— Платишь ты, — продолжает Катрина. — Я не собираюсь отваливать денежки за то, чтобы треснуть палкой по мячу.

Подтверждаю — плачý я. Собственно, можно было и не подтверждать — я всегда плачý. Катрина страшно старомодна во всём, что касается отношений с парнями. Парень всегда платит и придерживает перед ней дверь, и отодвигает стул, и так далее. Мне вообще-то это даже где-то как-то нравится. Строить из себя джентльмена — это, что ни говори, круто.

У нас с Катриной закрутилось на почве неудавшихся отношений. Сейчас объясню. Она на самом деле хотела встречаться с моим другом, Энди Бомонтом, а я хотел гулять с её подружкой Стейси ФерМоот. Но так получилось, что Стейси и Энди нашли друг друга и срослись в районе бёдер, да так, что разделить их может только хирургическая операция. Нам с Катриной оставалось лишь утешать друг друга. Делу помогло то, что я в те самые дни вывихнул плечо; Катрина решила сыграть роль сестры милосердия, так что всё получилось вполне естественно.

— В жизни, — философски заметил как-то мой отец, — ко многому приходится приспосабливаться.

К несчастью, он сказал это в тот момент, когда мамуля готовила ужин.

— В жизни ко многому приходится приспосабливаться, — напомнила она, ставя перед ним тарелку, на которой красовался жуткий сэндвич с арахисовым маслом и луком.

Отец ответил тем, что съел весь этот кулинарный ужас — вот просто из чувства противоречия — а затем неожиданно подловил мамулю и влепил ей смачный, пахнущий арахисовым маслом и луком поцелуй. После этого они не разговаривали друг с другом полтора суток. Взрослые иногда хуже детей, ей-богу.