Читаем Гроб хрустальный полностью

На кухне Абрамов и Феликс пили шампанское из чайных чашек.

— Блядь, — сказал Феликс, — я даже не верю, что это все кончилось. Больше — никакой школы.

— Ну, — сказал Абрамов, — ты за этот год не перетрудился.

— Ты думаешь, это было легко? — ответил Феликс. — Встаешь с утра, собираешься, выходишь из дома и едешь в центр смотреть кино. Или идешь в соседний подъезд и ждешь, пока родители уйдут.

— Страдалец ты наш, — рассмеялся Абрамов. — Ходил бы тогда в школу.

— Я, честно говоря, даже звонок не мог слышать.

— Ну, самым приятным был последний, — ответил Абрамов. — Звенит звонок, настал конец.

Это была старая шутка, тестовый вопрос. Надо было продолжить фразу: «Звенит звонок, настал…». Все девочки говорили «урок», а мальчики, разумеется, «пиздец». Одна Светка почему-то ответила «шнурок», чем подтвердила свою репутацию непроходимой дуры.

Спустя много лет, вспоминая выпускную ночь, Глеб с изумлением обнаружил, что помнит, какие пели песни — но не может вспомнить ни одной реплики. Слова живых людей отпечатались в мозгу хуже, чем стихи под гитару. Он не помнил, о чем говорили сидевшие рядом Светка с Иркой, но хорошо запомнил, как Вольфсон перешел на Галича и запел «Левый марш»:

Опьяневший Глеб слушал и понимал, что это песня про них. Малая война, которую они все вели против Советской власти, под запрятанным штандартом, на котором была нарисована эмблема их школы и написано «Курянь — дрянь», с машинкой «Эрика» вместо ящика патронов, с листами папиросной бумаги вместо перевязочного материала.

Чака можно считать первой жертвой этой необъявленной войны. Сволочи, пьяно думал Глеб, чекисткие выродки, доконали человека! Я вам этого никогда не прощу. Он был готов к пятидесяти годам необъявленных войн, потому что знал, что эта власть — навсегда. На дворе был 1984 год, казавшийся Оруэллу столь далеким и оказавшийся таким близким для них всех. Амальрик, предсказывавший, что Советский Союз до него не доживет, не дожил сам, убитый КГБ в Италии. Впереди была жизнь, полная безнадежной борьбы, — и сама безнадежность предавала особый смысл и борьбе, и жизни.

— пошел Вольфсон на последний куплет, —

Глеб как-то спросил Вольфсона, что значат эти слова, и Вольфсон объяснил, что в сталинские времена за двойки по общественно-политическим можно было загреметь в исправительную спецшколу. И там держали до первой тройки, а если только двойки получал — то прямиком в лагерь, а потом — в штрафбат и на фронт. В эту версию Глеб, честно говоря, мало верил, но образ школы, которая длится до первой тройки так долго, что кажется — до самой смерти, часто приходил на ум в десятом классе.

Вольфсон отложил гитару и попробовал почитать Галича стихами — все шло по плану, но немножко наспех, а впрочем, все герои были в яслях — но его быстро заткнули. Ирка, которая давно хотела танцевать, затребовала музыку и, взяв Емелю за руку, пошла с ним в полутемный угол, где уже топталась Светка со своим кавалером. Глеб поднялся и пригласил Оксану.

Они танцевали обнявшись и, осмелев от выпитого, Глеб нагнулся и тихонько поцеловал Оксану в шею. Оксана засмеялась и покачала головой. Глеб чуть отстранился, и они продолжили неторопливый танец.

Марина встала и, тяжело вздохнув, вышла в коридор. Ей не хотелось танцевать — да, собственно, и не с кем. Тошнило все сильнее — видимо, сказалась водка. Марина вошла в туалет, заперлась и нагнулась над унитазом. Через тонкую стенку слышались пьяные голоса Феликса и Абрамова.

— Я чувствую себя полным говном, — говорил Абрамов. — И, главное, я думаю, что все должны знать, а все делают вид, будто ничего не случилось.

— Почему ты говно? — спросил Феликс. — Если из-за той бутылки «Алигате», которую вы в Питере заначили с Глебом и Емелей, то мы как-то простили тебе уже.

— Хуй с ней, с бутылкой, — послышались звуки наливаемой жидкости, — хотя и там я повел себя как говно.

— Крысятничать не хорошо, — сказал Феликс. Было слышно, как они выпили, а потом Абрамов сказал:

— Дело не в том, что крысятничать. Я же тогда Емелю подговорил на этот трюк с винищем. И всех собак на Емелю навешали.

Боже мой, подумала Марина, какие дети. Полчаса обсуждать бутылку «Алигате». Тошнота чуть отступила, она вытерла рот туалетной бумагой и поднялась с колен. И тут Абрамов сказал: