Читаем Гроб хрустальный полностью

Феликс попытался вспомнить. Что-то такое было: всем классом ходили в Музей Маяковского на экскурсию, потом вместе с Глебом пошли бродить по городу. Феликс помнил прогулку смутно, потому что тогда думал только о Карине Гилеевой — студентке, с которой познакомился на каникулах, когда родители взяли его с собой в Карпаты кататься на горных лыжах. На лыжах он с тех пор не стоял ни разу, но накануне возвращения в Москву Карина пришла к нему в комнату и сама расстегнула молнию на его спортивной куртке. Первый в жизни половой акт продлился меньше сорока минут — как раз столько и понадобилось его родителям, чтобы пообедать в местном гостиничном ресторане и вернуться в номер, где Феликс и Карина сидели в разных углах и беседовали о кино и литературе, как и положено детям из приличных семей. В Москве Феликс вспоминал об этом с гордостью, но повторять Карина не рвалась, и приходилось долго ей звонить, встречаться урывками, водить по ресторанам, поить дорогим вермутом и ворованным у родителей коньяком.

— Для меня это был такой урок свободы, — продолжал Глеб. — Помнишь, я спросил: «А куда мы идем?», — а ты ответил: «А какая разница? Идем — и все. Просто гуляем. Разве надо всегда знать, куда идешь?»

— Я так говорил? — изумился Феликс.

— Ну, или почти так, — смутился Глеб. — Я так запомнил.

Теперь Феликс вспомнил: тем вечером он уверенно вел Глеба московскими переулками прямо к Карининому дому. Они постояли во дворе, Феликс посмотрел на темные окна и, ничего не объяснив, грустно пошел к метро. Через полгода Карина заявила, что больше не желает его видеть, оставив в наследство неплохие технические навыки в сексе и чудовищную неуверенность в себе — во всем остальном. Навыков, впрочем, хватало, чтобы на физфаке слыть донжуаном и грозой слабого пола — по крайней мере, до третьего курса, когда Феликс женился на малознакомой девице с биофака, которую как-то снял на пьяной вечеринке.

— Это был для меня урок свободы, — повторил Глеб. — Я потом это часто вспоминал, когда уже с Таней жил. Неважно куда идти. Просто гуляем.

— Про Таню слышно чего? — спросил Феликс.

Глеб познакомил его с женой, и Феликс нашел ее совсем не похожей на тот образ, что создался у него по рассказам Глеба. Она была сильно старше, слишком много пила и смотрела сквозь собеседника. Честно говоря, тут Феликс никогда Глеба не понимал.

— Нет, — ответил Глеб. — А что мне до нее? Она в Европе где-то.

В прошлом году Феликс тоже побывал в Европе, и в Германии случайно встретил Карину. Она уехала вместе с родителями в конце восьмидесятых и сейчас работала официанткой в какой-то берлинской забегаловке. Узнав Феликса, первая его окликнула.

— Скажи, — спросил Глеб, — ты про Маринку Цареву ничего не знаешь? А то мне Абрамов что-то рассказывал. Ну, до того, как исчез окончательно.

— Про Маринку? — переспросил Феликс. — Я встречал ее недавно, месяца два назад. Постарела сильно, с трудом узнал, осунулась вся как-то.

— И где она?

— В какой-то компьютерной конторе, кажется. Я ее на Комтеке видел, в апреле.

— Телефон не взял?

— Да нет, — Феликс пожал плечами. — Она как-то не рвалась общаться. Она с каким-то мужиком была. Да и я к ней, честно говоря, всегда был равнодушен. И история эта… как-то после смерти Чака совсем уж противно стало.

— А при чем тут Чак? — спросил Глеб.

Феликс на секунду замялся. Столько лет прошло, а все боится рассказать то, что сказал ему когда-то Абрамов. Впрочем, по справедливости, для школьных грехов должен быть срок давности — и для этой истории он давно прошел.

— Абрамов мне рассказывал, что это он подбил Чака стукнуть на Вольфсона, — сказал Феликс, — чтобы Маринка ему досталась.

— Постой, — сказал Глеб. — Вольфсон говорил, что это реально мама Чака бегала к директрисе.

— Ну да, — кивнул Феликс. — Но ведь это Чак ее, наверное, подговорил, так ведь?

— Может быть… — протянул Глеб. — Теперь я понял, что Абрамов имел в виду…

Феликс подошел к окну, откуда был виден кусок Ленинского проспекта, и задумчиво сказал:

— Я тут на днях решил мимо школы проехать. Так там на углу Университетского, где всю жизнь стоял плакат «Вся влась в СССР принадлежит народу», теперь реклама какого-то банка. И я подумал: нет разницы, что написано, важно место. То есть реклама — она как лозунг.

Он хотел объяснить, что за прошедшие годы все изменилось не так сильно, как когда-то казалось, и в целом система работает по-прежнему: на месте лозунга — реклама банка, на месте КГБ — бандиты, а все остальное — без изменений: предательство на месте предательства, дружба на месте дружбы. С той лишь разницей, что, судя по рассказам его ушедших в бизнес однокурсников, с каждым годом места для дружбы все меньше, а для предательства — все больше.

— Да, — кивнул Глеб, — реклама такая же ложь. Но я вот думаю: а что было бы, если бы мы проснулись — и там снова лозунг? Причем тот же.

— Заснули бы обратно, — пошутил Феликс.

— Нет, я серьезно, — не унимался Глеб. — Если бы мы проснулись в 1984 году, такие, как мы есть, со всем знанием о том, что будет в 1987-м или там в 1991-м. Что бы мы делали?