Читаем Гроб хрустальный полностью

Один Чак не особо преуспел в рифмоплетстве, и даже немного из-за этого переживал — насколько Чак мог переживать. Он писал довольно смешные прозаические диалоги — но это не совсем то. И вот два месяца назад он напал на золотую жилу. Все началось с известной нескладушки:

— и вскоре Чак изъяснялся уже только такими стихами. Вот и сейчас, поднявшись, он сказал:

Все заорали «Ура!» и выпили в честь Чака. Тут же открыли вторую бутылку и продолжили, уже без тостов. Глеб, чувствуя, что в голове шумит, поднялся и объявил следующего победителя:

— Я рад объявить, что премию по лингвистике получает Михаил Емельянов, автор блестящего термина «математический онанизм».

Емеля достал третью бутылку: он единственный знал правильный порядок — Абрамов и Глеб наблюдали за открыванием каждой бутылки с замиранием сердца. Ошибись Емеля — было бы им всем «вот за это нас и не любят!»

На этот раз никто не читал стихов, благо они были давно написаны: когда Емеля описал какую-то особо сложную задачу этим термином, быстро сокращенным по аналогии с «матаном» до «матона», Глеб написал большой акростих, в котором зашифровал имя «Михаил Емельянов» (разумеется, без мягкого знака). Среди прочих Мишиных достижений фигурировал и матон — «Я бы сказал ему „пардон“ / навеки славен будь матон». Стихотворение получило особо скандальную славу, потому что его чуть не перехватила учительница истории по прозвищу Белуга, председательша школьного парткома и, по общему убеждению, скрытая сталинистка. В последний момент Абрамов успел запихнуть поэму в сумку, но все еще долго обсуждали, хватило бы у Белуги ума расшифровать акростих и вычислить Емелю.

Символом математического онанизма была горизонтальная восьмерка, знак бесконечности и одновременно отсылка к анекдоту про онаниста, которому врач велел досчитать до восьми, а потом прекратить мастурбировать. Разумеется, сказав «шесть, семь, восемь» онанист остервенело повторял: «восемь, восемь, восемь», тем самым превращая восьмерку в бесконечность путем своеобразного поворота на пи на четыре. Эта восьмерка и значилась на Емелином дипломе — остальным дипломов не досталось, потому что было неясно, что на них рисовать.

Все были уже изрядно пьяны, когда Вольфсон вспомнил еще про одну бутылку.

— Хватит пить! — крикнул, как и было условленно, Емеля, — довольно! Мы — не алкоголики, мы — математики!

Эту фразу ему еще долго поминали, как и последовавшую за ней чудовищную выходку: схватив последнюю бутылку, он мгновенно ее открыл и, к ужасу собравшихся, ринулся в ванную.

— Стой, — закричал Абрамов, падая поперек прохода и тем самым преграждая путь Вольфсону и Феликсу.

Из ванной донеслось буль-буль-буль жидкости в унитазе. Глеб вздохнул с облегчением — пронесло. Теперь никто не догадается, что в бутылке была вода.

И только тут он заметил, что в комнате нет Чака.

Чака не было и через два часа, когда все разошлись по номерам, надеясь, что в коридоре гостиницы им не встретится Лажа — классная руководительница Зинаида Сергеевна Лажечникова. В конце концов, устав ждать Чака, Глеб разделся и лег. Голова кружилась, и последнее, о чем Глеб подумал: алкоголь, похоже, меняет топологию пространства.

Проснулся он оттого, что кто-то включил свет. С трудом открыв глаза, он увидел Чака: тот со счастливой улыбкой стоял между кроватями.

— Где ты был? — сонно спросил Глеб.

— У Маринки Царевой, — ответил Чак, продолжая улыбаться.

— И что ты там делал?

— А ты как думаешь? — Улыбка стала совсем уж победоносной.

Сон как рукой сняло. Глеб похолодел.

— Пиздишь! — прошептал он.

— Ни хуя, — ответил довольный Чак.

— А Ирку вы куда дели?

— Маринка ей что-то наплела, и она свалила к Светке с Оксанкой. У них там третья кровать свободная.

— Все равно — не верю, — Глеб сел на постели. У него колотилось сердце. Похожее чувство было, когда он слышал шаги на лестнице и думал, что идут с обыском. Отпускало, когда шаги затихали на верхнем или нижнем этаже. Но сейчас освобождения от накатившего ужаса не предвиделось.

— Сам смотри, — Чак расстегнул ширинку и спустил джинсы. Трусов на нем не было, а сморщенный член и лобковые волосы были измазаны чем-то темным и липким.

— Что это? — в недоумении спросил Глеб.

— Кровь.

— Ты ей… целку сломал?

— Ага, — сказал Чак, — теперь веришь?

Глеб по-прежнему не верил, но все равно знал: да, это правда. Слово потянуло за собой маленькую книжку «Континента» с редкими для Бродского антисоветскими стихами про молодежь, знакомую с кровью понаслышке или по ломке целок. Вот и он теперь познакомился.

Чак бухнулся на кровать.

— Я тоже так подумал. Но она не девочка, это же все знают. У нее сегодня просто месячные были.