Когда Взлетающий Орел пришел в себя, оказалось, что у него адски болит голова, просто раскалывается. Во второй раз на острове Каф вопрос «Где я?» готов был сорваться с его губ; слабо дернув ртом, он отогнал вопрос прочь. А куда же подевалось Ничто? – спросил он себя.

Как бы там ни было, но он по-прежнему оставался на острове Каф; знакомый непроходимый лес вокруг говорил сам за себя. Но эхо измерений, остаточные последствия Эффекта, который он сумел побороть, еще настойчиво напоминали о себе: мельтешением на границе зрительного восприятия, отдаленным звоном в ушах и в закоулках сознания. Вскоре эти ощущения должны были сойти на нет, уменьшиться до чего-то вроде остаточных болей в ушах, дающих знать о себе только в моменты полного покоя. Но сейчас мелькание и звон донимали его, напоминая о непростом устройстве окружающего мира, богатого неразличимыми изъянами.

Взлетающий Орел поднялся на ноги, оглянулся и открыл, что он в лесу один. На мгновение его охватила паника; он принялся звать друга Виргилия, выкликая его имя. Через минуту, к немалому облегчению Орла, из леса донесся слабый ответный крик. Это был голос Виргилия, далекий и раздраженный. Взлетающий Орел крадучись пошел на этот голос, вспомнив о приемах скрытого передвижения, известных ему с детства.

Глава 26

– Как видите, – говорил ему «голос» горфа, – я решил остаться.

– И рука закоренелого любителя совать нос в чужие дела, – в тон отзывался Виргилий, – не могла воздержаться от одного-двух неуместных жестов.

– Это как горшок и печь, – ответил горф. – Как мотылек и лампа.

– Знание простейших местных идиом, – заявил Виргилий, – не является смягчающим обстоятельством. Всякий интеллект, приговоривший себя к вечному структурализму, обречен навеки оставаться узником собственных сетей. Все твои выдумки только наращивают слои кокона вокруг твоего неисправимого любопытства, мешая излечиться от него.

Досада не пошла Виргилию Джонсу на пользу: речь его стала еще более путанной и несвязной. Виной тому было смущение могильщика – он легко терял власть над собой, но боялся, что это заметят другие. Ярость была признаком слабости, а человека слабого легко обхитрить; посему речь мистера Джонса окутывала его теми же слоями кокона, какие он ставил в упрек горфу.

Зол он был как никогда. Главным образом его ярость, сознавался он себе, была следствием недавних событий. Он специально устроил тщательный мысленный смотр своего физического и морального состояния; даже то, что ему удалось уцелеть, несло в себе элемент риска; после избавления от столь опасных приключений любой вспылит, тем более если его на это провоцировать, говорил он себе. Это вполне нормально.

Кроме того, была и другая причина. Возвращаясь из своих прошлых путешествий, он чувствовал себя превосходно; так бывало всегда, и он к этому привык. Так-то. Когда-то. Раньше. Сейчас не то. Воспоминания о молодецком самочувствии ввиду теперешнего жалкого холерического состояния были просто невыносимыми. Ярость порождала в нем еще большую ярость. Спирали суживались, стягиваясь к центру.

Распухший усталый язык Виргилия раз за разом обегал губы; капли слюны стекали по подбородку; кулаки в карманах старого пиджака нетерпеливо сжимались и разжимались. Забравшись наобум в непролазный бурелом, он уселся на первый подвернувшийся поваленный ствол; сидеть было жестко и неудобно. Проговаривая слова, он подкреплял их ударами по своему покрытому корявой корой сиденью, опаляя пустое пространство огненным взглядом, словно надеясь пронзить им невидимое существо.