На сегодняшний вечер происшествий достаточно; объясняться с Виргилием Джонсом у него больше не было ни сил, ни желания. Он чувствовал себя таким же содомированным обстоятельствами, как и его несчастный скакун.

В «Зале Эльба» Хантер говорил Пекенпо:

– В какой глуши мы живем! Если вдруг захочется чего-нибудь новенького, приходится насиловать ослиц. Стремление к выживанию сделало всех нас трусами.

– Ну и что? – отозвался Пекенпо.

– Я уже не рад этому, – ответил Хантер.

– Ну и что? – повторил Пекенпо.

– Одна-Дорога, – спросил тогда Хантер, – ты зачем вообще притащился на остров?

Пекенпо мрачно помолчал, обдумывая ответ.

Глава 40

Качели. На качелях Эльфрида, Взлетающий Орел стоит позади, Ирина прислонилась плечом к стволу могучего дуба Гриббов, на толстом суку которого устроены качели. Эльфридин зонтик от солнца закрыт и прислонен к коре возле ног Ирины; в мягкой прохладной тени дерева в зонтике нет нужды. На губах Эльфриды застыла детская довольная улыбка; поддерживая компанию, Взлетающий Орел тоже улыбается; уголки губ Ирины приподняты, серые глаза затенены ресницами, она пребывает где-то между сном и явью. Качели раскачиваются широко и свободно, под стать широко раскинувшимся ветвям дуба. Даже в роскошном саду Черкасовых нет дерева, которое могло бы сравниться с этим великолепным дубом, во всем городе нет таких замечательных качелей. Туман сегодня рассеялся рано, солнце припекает, и воздух наполнен гудением торопливых тружениц-пчел. Вот пролетела бабочка, поблескивая крыльями в туманных лучах вертикального света, бьющего сквозь листву. День-элегия, вольный и сильный как полет качелей, свежий и чистый, как свежеиспеченный хлеб, нежный, как кружево или кожа бледной женщины, день, вполне соответствующий прелести чаровницы на качелях. Взлетающий Орел проснулся на рассвете бодрым и сразу широко раскрыл глаза – он чувствовал себя посвежевшим и хорошо отдохнувшим, отлично выспался и снов своих не помнил. Рассвет, предвестник великолепного дня, тоже был само очарование, прогнал прочь его тревоги и печали. В сиянии солнечного света, в обществе двух хорошеньких женщин и милых, невинных, но распаляющих забав – качелей – у кого угодно поднялось бы настроение. Взлетающий Орел чувствовал себя великолепно.

На качелях Эльфрида.

– Сильнее! – приказывает она.

Взлетающий Орел толкает сильнее, качели воспаряют на устрашающую высоту. Ирина, с закрытыми, как и зонтик, глазами под полупрозрачными веками украдкой следит за происходящим. Такие невинные показные забавы мало ее привлекают. Эльфрида Грибб, ее ближайшая соседка, служит ей постоянной спутницей; у нас совсем мало общего, думает Ирина, не считая, возможно, красоты обеих. Давно уже она не думала на такие темы, давно уже наигранно-детская манера Эльфриды так ее не раздражала. Но сегодня Эльфрида действует ей на нервы. Даже среди детей не найти такой чистоты, такой прочнейшей, точно броня, невинности, такого наглядного отсутствия всякой расчетливости в поступках, как у Эльфриды. Искусственное здесь искусно прикрывается искусственным, продолжала говорить с собой Ирина, и именно эта ловкость необыкновенно раздражает. Эльфрида смеется, спит, ест, гуляет – все как ребенок, а Ирина Черкасова не особенно любит детей. Закрыв глаза, она предоставила Эльфриде и Взлетающему Орлу возможность наслаждаться игрой.