– Почему мы? Почему Антон? Почему единственный, кто нас любил и защищал, теперь там? – пространным взмахом руки ребенок указывает на дверь, – На кладбище! – его голос срывается в фальцет, в гортани что-то щелкает, напор усиливается, а колебания вновь становятся детскими. Противный запах поднимается с пола и кружит на уровне головы. Взгляд ребенка безразличен, маслянист и холоден. Мальчик не спрашивает, скорее, пытается понять, рассуждает вслух.

– Бога нет. Есть только сила. Так Антон говорит.

– Сынок, мы справимся.

– Мы? – он опускает голову, – Знаешь, что, мама, он скоро вернется! Все вернется, но уже без Антона, – ребенок опускает плечи, грязная, не стриженная, лохматая голова вновь повисает. Одними губами он шепчет, – Я боюсь. Он вернется, вернется, верне-е-е-ется.

Соседская собака замолкает, а через мгновение начинает громко и протяжно скулить. Пение подхватывают другие собаки, они воют так, словно пытаются перекричать друг друга. Тело ребенка трясет, мать вновь пытается приблизиться, но что-то неведомое заставляет одернуться. То ли интонация сына, то ли, навевающий страх, взгляд. Она видит, как во взгляде, направленном в никуда, таят эмоции, в маленьком теле умирает человеческое тепло, уступая дорогу кислому и липкому страху.

2.

Из приоткрытой дверцы шкафа на меня выглядывает мое прошлое. Я всегда говорил, что являюсь усредненным представителем рода «хомо». Я не суперумен, не прозорлив, не быстр, я не требую излишней яркости от еды, помпезности от одежды, мне не интересно, что обо мне думают другие, и тем более плевать, о чём они живут. Мне важно, чтобы они меня не трогали.

Нет, не подумайте ничего такого, я люблю поесть. Меня будоражат эти маленькие, поджаренные до хрустящей корочки, но влажные кровью внутри, куски мяса. Кровь должна сочиться с краев и смешиваться с солью. Соль обязательно крупная, и обязательно небрежно рассыпана по тарелке. Я люблю алкоголь, я бы даже сказал, очень люблю. У алкоголя есть одно важное и, к сожалению, незаменимое свойство – он погружает человека в мир спокойствия и безысходности. Я лишил себя удовольствия попробовать наркотики, но думаю, их действие схоже с тем, что я ощущаю после второй – третьей рюмки двадцатилетней браги. Напряженный мозг замедляет бег суетливых мыслей, нейронные связи угасают, а импульсы становятся вялыми и несостоятельными настолько, что даже выход в окно не вызовет ничего, кроме пары секунд наслаждения свободным падением.

Сейчас я лишен возможности выходить в окно и тем более пить алкоголь, и есть стейки с кровью, о чем, признаться, очень жалею. В том месте, где я нахожусь, многое под запретом, ибо в этом вся его суть. Запрет уравнивает, опускает на дно, и уравнивает. Здесь, в бетонной коморке в пятнадцать квадратных метров и взыскательный пан, и слетевший с катушек интеллигент, бизнесмен, депутат, и среднестатистический я – аскеты. Не подумайте, мы не ограничены в еде, благо со мной чалят люди обеспеченные. Нас погрузили в аквариум с плохо крашеными стенами и двухэтажными шконками, над нами повесили камеру видеонаблюдения, и дали окно, маленькое окно в большой мир. Последний год моя свобода находится на высоте двух метров и проникает в меня через зарешеченную дыру в толстой стене.

Там снаружи лето, там мамки в обтягивающих тонких платьях, там вечно орущие дети, там шелест листвы. Иногда свободный ветер ошибается поворотом и залетает ко мне в тухлую, пропахшую человеческим потом, камеру. Глубокий вдох носом дурманит, слегка покачивает, и вселяет лживую надежду. К счастью, ветерок быстро все понимает и растворяется в кислом воздухе.

Мне повезло, мои нынешние сокамерники не страстят по куреву и остальным превратностям сытой жизни. Я сижу и часами пялюсь в глаз камеры видео наблюдения. Она висит в углу над входной дверью, и видит все, кроме отхожего места. По ту сторону за нами наблюдает женщина. Не обязательно одна и та же, но обязательно женщина. Эта гипотетическая женщина просыпается утром, обнимают детей, мило прощается с мужем, по прибытии в тюрьму орально ублажает опера спецчасти, и отправляется к месту бытия. Ее кабинет мало отличается от нашего, разве что обит вагонкой и пахнет свежими людьми. Перед мониторами она проводит следующие сутки, за которые ее взору предстанут ломки судеб, внезапные сумасшествия, психические срывы и многое, многое другое. Профессионально деформированная психика оттолкнет большую половину увиденного, а спустя пару минут и вовсе забудет.