Читаем Грех полностью

Вскоре всё стихло, я даже задремал, но тут где-то за стеной вновь загрохотало и заверещало, словно небольшая отара овец ринулась из комнаты в ванную или наоборот.

Я подумал было на влюблённых, нагоняющих друг друга меж тюков, швейных машин, залежей халатов и разнокалиберных тапок, но нет, это в другой стороне кто-то бесновался.

– Открой, гнида! – кричал старший студент, чёрт.

Бедолага что-то блеял в ответ.

– Ты ж сдохнешь! Ты сдохнешь! Ты же сдохнешь скоро!

Чёрт начал бить, похоже, ногой, судя по звуку, в дверь туалетной комнаты.

Включилась колонка, загрохотала вода. Видимо, обдолбанный бедолага решил залечь в ванной и раствориться в кипятке.

Я некоторое время прислушивался к происходившему в студенческой квартирке.

Ещё раз сходил на кухню, покурил, пожевал хлебную корочку. Замочил тлевший бычок водой из-под крана. Нарисовал на стекле рожицу, женский силуэт, неизвестный иероглиф, скрипичный ключ…

Привыкаешь ко всему, особенно когда хочешь спать. Я давно уже не перезаряжал свои батарейки, поэтому плюнул на всё и решительно упал на кровать вниз лицом.

Одновременно со мной что-то рухнуло у соседей.

– А, гнида! – воинственно завопил чёрт. – Отмокаешь, челюскинец!

…Он всё-таки выбил дверь, догадался я…

Где-то хлынул на пол обильный кипяток. Я представил, как чёрт вместе со скрепами вырвал ванную и, широко размахнувшись, выплеснул из неё в подъезд обваренного бедолагу: как мышь из таза с грязной половой водой…

Тут в четвёртой квартире истошно завопила и куда-то побежала, ударяясь о все шкафы и стены, женщина.

У жены преподавателя Юрия начался очередной психический припадок.

…Ночью мне снились попеременно то камнепад, то кораблекрушение, а ещё Нинина дочка, которая при помощи своего хладнорукого одноклассника всё разрешала и разрешала новые занимательные задачи, восклицая «Да!.. Вот!.. Нет-нет! Да!..»

Нина вернулась только в ноябре, я по ней даже заскучал.

Она кивнула мне совсем неприветливо, но я не обиделся.

Конечно, кто-то должен был проследить за её доченькой. Но ведь не я же. Я бы тоже… проследил бы…

Спал я теперь только днём, потому что привык ночью смотреть телевизор – хоть как-то покрывавший происходившее за моими стенами.

Но в этот раз меня разбудили уже в полдень.

– Чтоб больше ноги его здесь не было! – неистово закричала Нина, хотя до сих пор я никогда не слышал, чтоб она так повышала голос.

Прошла ещё беззвучная минута, и Нина возопила ещё громче:

– Что?! Что? Ты? Сказала?

Либо дочка вообще отказывалась повторять произнесённое, либо это, напротив, заняло слишком много времени…

В следующий раз я услышал Нину часа через три.

– Никаких мне!.. – вскрикивала она. – Даже не думай!.. Вы сами дети!.. Да! Да, я тебе говорю! Пойдёшь и сделаешь!..

Не умея снести всего этого, я поспешно оделся и отправился гулять.

Уже в подъезде услышал, что студенты, оказывается, тоже сидят дома, прогуливая занятия.

Чёрт пытал всё ещё недобитого бедолагу:

– Нет, ты мне скажешь, где ты это прячешь! Дебил дебилом, обкуренный придурок, а прячет так, что не разыщешь! Быстро сказал: где?!

Некоторое время, словно в ступоре, я прислушивался к их разговору.

Вдруг бедолага заплакал, а потом зарыдал, всхлипывая и непрестанно сморкаясь.

– Ладно, ну всё… – в мгновение затишья вдруг раздался голос чёрта. – Чаю… хочешь?.. Будешь чай, эй?.. Бедолага ты, бедолага.

Навстречу мне поднимался Юрий, я поздоровался с ним, он что-то буркнул в ответ и разминулся со мной так, чтоб не прикоснуться ко мне и рукавом.

В сердцах я плюнул на пол.

– Мерзость… – шептал Юрий, открывая свой замок и обращаясь, казалось, и ко мне, и к студентам, один из которых плакал, а второй утешал, и вообще к миру. – Как отвратительно!.. Мерзость и безумие… Просто отвратительно.

В тот день с самого утра сыпал, лип и намерзал к грязи снег, и по этому снегу я пошёл в сторону больших улиц и разноцветных фонарей.

Приходилось держаться дальше от дороги – грязь из-под колёс летела во все стороны.

На единственной в нашей округе пешеходной улице гам авто стих, и на душе стало спокойнее.

Здесь водились разномастные молодые люди, никак и никогда не мешавшие друг другу. Кажется, кто-то из них был эмо, а кто-то гот или, быть может, панк. Я никогда ничего не понимал в этом, но при случае всегда вставал неподалёку и всматривался в них, покуривая.

Сегодня они мёрзли и сбивались друг к другу поближе, притоптывая в своих ботинках на толстых подошвах и потряхивая головами с диковинными причёсками.

В ушах, в подбородках, в бровях и в носах их блестели индевеющие серьги и шурупы.

Двое молодых людей непонятного пола целовались, сидя прямо на асфальте, в снегу. Одеты они были в одинаковые, почти чёрные от разнообразно налипшей, давно высохшей грязи брюки.

Наконец молодые люди оторвались друг от друга. Оба оказались парнями, оба были небриты, только у одного были чуть подкрашены глаза, а у второго – нет.

Я отвернулся и поспешил дальше. Ненакрашенным был сын Юрия, я его узнал.