Любомир Николов

Гребешок для лесного духа

— Ну… потому что у него нет гребешка…

Через овальное окно было видно, как гнутся до земли деревья, но буря уже понемногу стихала. Сквозь черные кроны небо выглядело свинцово-синим, но время от времени вспыхивавшая молния превращала картину в негатив: небо становилось черным, а деревья, выхваченные из мрака, светились призрачным светло-зеленым светом. Ни единого звука не проникало сквозь толстое стекло, и от этого в теплой комнате становилось еще уютнее.

Велин со вкусом потянулся под одеялом и зарылся головой в подушку. Работа здесь была нетрудной, но сегодня он чертовски устал. Конец месяца… Профилактический осмотр четырех баз, заполнение архаических медицинских карточек, досадный, но неизбежный рапорт на Землю… И наконец, ставший уже традиционным разговор с академиком Бронским. Помнится, в самом начале Велин смущался, как студент-первокурсник, когда ему приходилось, запинаясь, рассказывать медицинскому светилу последние новости. Но постепенно он привык, и беседы с тех пор текли привычным руслом, когда каждая реплика заранее известна. Академик обычно подбрасывал две-три шутки на профессиональную тему, Велин тут же припоминал какой-то забавный случай из практики прошлого месяца, и так они подходили к главному — к загадочному шоку. Но что можно было сказать о шоке, когда Бронский уже давным-давно все знал…

Дверь в детскую комнату тихонько отворилась и две босые ножки прошлепали по полу.

— Жени! — строго сказал Велин, изо всех сил сдерживая улыбку.

— Да, папочка? — приглушенно ответила девочка, пробираясь к нему под одеяло. Потом из-под одеяла осторожно вынырнула русая головенка, и Жени, не дожидаясь укоров, умоляющим тоном произнесла:

— Прошу тебя, папочка, не прогоняй меня.

«Ах, чертенок!» — весело подумал Велин, но вслух произнес:

— Мама будет ругаться!

— Да нет, же, папочка, мама сейчас на дежурстве.

— Ну хорошо, так и быть.

Довольная победой, Жени поудобнее устроилась у него под мышкой и потерлась носом о его колючий подбородок.

— Папучка-колючка. Как ежик… Расскажи мне сказку.

— Какую сказку?

— О лесном духе, — сказала девочка страшным шепотом.

Сильвия не одобряла эти сказки. Она считала, что они могут развить у ребенка болезненное воображение. Но сейчас жены не было дома, они были одни, и некому было им выговаривать. Велин прижал к себе маленькое теплое тельце и медленно начал рассказывать. Сказка была старой-престарой; он рассказывал ее дочке много раз.

— И тогда дух догнал их и схватил… сестру Санчес, поставившую ошибочный диагноз…

Жени тут же любопытно приподняла голову:

— А почему сестра Санчес поставила ошибочный диагноз?

— Потому что она влю… — начал было Велин и открыл глаза. Оказалось, что он заснул посреди сказки. — Спи, утром я дорасскажу ее тебе.

Жени послушно прижалась к нему и тут же уснула. А Велин снова улыбнулся в темноте. Только этого не хватало — открыть этому чертенку сердечные тайны сестры Санчес. И без того Жени очень умело пользовалась своими привилегиями единственного ребенка на базе. Она могла ходить, где ей вздумается, и разговаривать обо всем, что взбредет в голову. Несчастный Ван Некен, начальник базы, однажды попал в очень неловкое положение, когда девочка, глядя на его огромный живот, задала ему вопрос о том, когда он собирается родить ребенка. На базе потом долго смеялись, вспоминая этот случай…

Незаметно для себя Велин заснул.

Его разбудило тихое жужжание радиобраслета. Еще не проснувшись окончательно, он вскочил и стал натягивать брюки. Вызов мог означать только одно — экстренный случай. Велин почти был уверен, что ему даже известен характер случая. Он сдернул со спинки кресла белый халат и на ходу надел его. Коридор был пуст, в нем царил полумрак. Велин добежал до угла, повернул направо и с силой толкнул дверь медицинского отсека.

Все было точно так, как он себе представлял. На кушетке кто-то лежал и тяжело, со всхлипыванием дышал. Над пациентом склонилась сестра Санчес. Велин видел только длинные ноги пострадавшего, обутые в тяжелые ботинки с налипшей на подошве грязью. Сестра выпрямилась, и Велин увидел его лицо — это был Бэртон, пилот флайера. «Только этого не хватало», — охнул про себя Велин. Бэртон давно уже был тайной страстью сестры Санчес. Наверно, поэтому она сейчас выглядела хуже самого пилота. Ее смуглое лицо посерело, полные губы подрагивали, из глаз текли слезы.

Велин бесцеремонно отодвинул сестру в сторону и склонился над кушеткой. Типичная клиническая картина: лицо бледное, заострившееся, дыхание прерывисто, пульс ускорен, лоб покрыт испариной, зрачки расширены. «Черт бы побрал эту паникершу, мысленно выругался Велин, ничего не сделала, что нужно». Не оборачиваясь, он протянул назад руку:

— Невролин!