Ее глаза были чисты и невинны. София не стеснялась служанки, совсем забыв о том, что слуги частенько болтливы и держат ушки на макушке; она не думала о слухах, которые поползут, если Йохан даже намекнет на возможную связь, она не думала о своем имени, которое, несомненно, будет измарано после подобных подозрений, или, скорее, она полагала, что ее знатный род - будто щит против дурных слов и мыслей. Бедная, наивная и одинокая девочка! Да господин фон Бокк прикажет ее выпороть и запрет дома на все оставшиеся дни, если узнает о ее приключениях и фантазиях, и осуждать его за это не стоит.

- Доверьтесь мне, - в конце концов ответил Йохан. – И не надо никому говорить про свои христианские порывы. У вас доброе сердце, но по моему опыту – любой хороший поступок можно истолковать превратно.

Он хотел добавить, что свидания обещать не может и не будет, но вовремя остановился. София могла понять его слова как призыв действовать самой, а Йохану того не хотелось.

- Я опять у вас в долгу, милый барон, - она присела в реверансе. Служанка открыла рот, жадно прислушиваясь к разговору. – Как мне вас отблагодарить?

- Будьте почаще рядом с баронессой Катоне. Поддерживайте ее и берегите, - уклончиво заметил Йохан.

София покорно склонила гладко зачесанную напудренную головку. Она благодарно и понимающе улыбнулась, вновь закрыла лицо тканью так, что остались только глаза, и служанка протянула ей маленькую треуголку, расшитую кружевами. Надевать ее баронесса не спешила.

- Надеюсь, вы придете к нам сегодня вечером? Я буду вас ждать и потому не прощаюсь.

Не дождавшись его ответа, она выскользнула из комнаты. Служанка исчезла следом за ней, после того, как получила в руки крейцер за молчание, и Йохан вытер ладонью пот со лба. Разговоры с Софией напоминали переноску бочонка с подмоченным порохом; никогда не угадаешь: взорвется он или останется цел. Хорошо бы она и в самом деле не отходила от Роксаны Катоне, а заодно приглядывала за ее Цепным Псом.

Глава 24

Диджле вернулся с известием неприятным, но ожидаемым. Капитан очень сожалел, что не может пригласить барона Фризендорфа на обед, но предлагал поужинать вместе с ним. Фон Рейне редко бывал в свете, поскольку успел заслужить святую ненависть большинства дам. Вместо того, чтобы оказывать предпочтение кому-то из них, он завел себе любовницу-цыганку, и говорили, что даже собирался обратить ее в католическую веру и жениться. Почти все женщины единодушно осуждали его, делая вид, что нисколечко не ревнуют, а мужчины завидовали, хоть мало кому в городе удалось даже мельком взглянуть на смуглую красавицу. Она была так по-восточному скромна, что, подобно турчанке, избегала чужого внимания.

Осман был мрачнее тучи, и Йохан понял, что тот не избежал встречи с Софией. Он не стал ни о чем расспрашивать и отпустил Диджле до вечера, чтобы он смог развеяться от тяжелых мыслей, а сам в одиночестве отправился на верховую прогулку к тайнику; деньги подходили к концу.

К фон Рейне он приехал раньше назначенного времени, и капитан еще не вернулся со службы. Неразговорчивый конюх принял у Йохана коня, чтобы отвести в денник, и Диджле со своей лошадкой последовали за ним. Осман все еще избегал других слуг, а они настороженно относились к нему, особенно после случая с пьяным лавочником, который пытался избить его тростью, если он не согласится прочесть «Pater Noster». Тогда Диджле вырвал оружие из его рук и прилюдно сломал его; дело чуть не кончилось побоищем, и Йохану пришлось разгонять разъяренных мастеровых плеткой, а потом бросить им кошелек, набитый золотом и серебром, чтобы те не вздумали жаловаться. Обиженный лавочник, стоило только Йохану увести Диджле, готового защищать честь и веру до последней капли крови, орал на всю улицу, что подаст челобитную капитану и ландрату, чтобы всех иноземцев выгнали из города, и поносил немцев последними словами, но в следующие дни при встречах держался тихо и почтительно.

В гостиной капитана ярко горели свечи, и когда старый слуга ввел гостя в комнату, Йохан заметил, что в двери напротив застряла шелковая ленточка от женского платья. Похоже, он застал полюбовницу капитана врасплох, и она бежала, точно лань от охотника, прищемив подол платья. В середине алой ленточки мерцала жемчужная бусина, и как только Йохан остался один, он поднял ее и положил на софу, чтобы хозяйка долго не искала пропавшую драгоценность. Гостиная была обставлена скромно, скромнее, чем положено капитану батальона гренцеров, повелевавшему целым городком – два портрета и пейзаж на обшитых деревом стенах, потемневшие, выцветшие от времени так, что не видно было ничего, кроме бледных неясных пятен; столик для игры в триктрак, софа, на которой в беспорядке лежали несколько тоненьких книжек с детскими сказками и стишками, и пяток стульев, набитых конским волосом, выстроившиеся в ряд вдоль стены, как почетный караул. У одного из них была обгрызена ножка.