Читаем Грань веков. Заговор против императора полностью

Несоответствие названия реальности, игра в фантомы – вот самозванчество! Что такое «мертвые души»? Формально это люди, которых нет, но которые есть до следующей нескорой ревизии. Они (мертвые) невольные самозванцы (одним фактором своего существования в бумагах), а их помещик и государство разыгрывают явившиеся отсюда «самозваные суммы». Чичиков – он же Бонапарт, капитан Копейкин, так сказать самозванец в квадрате, – куда менее удивителен, исключителен, чем многие полагают.

Споры о том, где мог Пушкин найти знаменитый сюжет, подаренный Гоголю, кажется, надо решительно прекратить. Сюжет был всеобщим. В раскольничьем документе о «Петре Антихристе» (конец XVIII – начало XIX века), между прочим, отмечается: «Так и начал той глаголемой (так называемый) бог без меры возвышатися, учинил описание народное, исчислил вся мужеска пола и женска, старых и младенцев, живых и мертвых и, облагая их данями великими, не токмо живых, но и с мертвых дани востребовал» [164. С. 568–569].

Мертвые души – из мира цивилизованного обмана, «верхнего» самозванства.

И кто же ревизор, как не самозванец? (Гоголь вслед за Пушкиным, как видим, большой знаток этой проблематики.) Хлестаков и не хотел, но ситуация буквально заставляет самозванствовать.

Берем хлестаковых выше: не литературный, но реальный начальник Нерчинских заводов князь Нарышкин самозванствует в Забайкалье 1770-х годов, присваивая себе не только губернаторские, но и царские функции – раздает чины, самовольно объявляет рекрутские наборы, формирует уланские полки, – покуда не заманят его в Иркутск и не свяжут.

Еще выше самозваная царевна (не из народа – из просвещенных) – «дочь Елисаветы», княжна Тараканова. Впрочем, кто знает, чем она хуже своей противницы, Екатерины II? Ведь самозванство на троне едва ли не формула!

Две «самозванческие стихии» постоянно вторгались в сознание Павла; решительно отбрасывая, боясь, ненавидя крестьянский бунт, он хотел видеть в народе сочувствие к единственному законному претенденту на российский престол.

«Ну, я не знаю еще, насколько народ желает меня, – с большой осторожностью скажет Павел прусскому посланнику Келлеру в начале 1787 года. – Многие ловят рыбу в мутной воде и пользуются беспорядками в нынешней администрации, принципы которой, как многим, без сомнения, известно, совершенно расходятся с моими» [См.: 161. С. 196].

Как видно, Павел связывает свою популярность в народе с разногласиями, разделяющими его с матерью.

«Павел – кумир своего народа», – докладывает в 1775 году австрийский посол Лобковиц [181. P. 249].

Видя, как народ радуется наследнику, близкий его друг Андрей Разумовский будто бы шепнул: «Ах! Если бы Вы только захотели». Павел не остановил его, хотя речь шла об аресте и низложении Екатерины [См.: 12. С. 130].

Вскоре после того, в 1782 году, солдат Николай Шляпников, а в 1784 году сын пономаря Григорий Зайцев, каждый появляется перед народом великим князем Павлом Петровичем [152. Г. № 541, 542]. «Легенда о Павле-„избавителе“ имела широкое распространение на Урале и в Сибири» [111. С. 384].

После 1789 года Екатерина преследует Новикова, Бажанова и других деятелей за тайные масонские связи с Павлом; тогда же к наследнику попадает «Благовесть», где его призывают короноваться волею народа и выполнить дело освобождения. «А что, если Павел, – спрашивает А. И. Клибанов, – откажется короноваться волею народа и присягнуть на верность народным интересам, запечатленным в „Благовести“? Был ли у ее автора готовый ответ на этот вопрос? В „Благовести“ не предвидится отрицательная реакция Павла. Роль, отводимая Павлу в „Благовести“, исходит, возможно, из социально-утопических легенд о Павле как „царе-избавителе“, циркулировавших в народе в 60–90-х годах XVIII века».

Исследователь допускает, что «история с „Благовестью“» имела исторический прецедент. Он связан с Н. И. Паниным, воспитателем Павла и одним из инициаторов дворцовой интриги, в которую Павел, «как бы поневоле и на короткое время, оказался втянутым» [73. С. 316–317].

Снова причудливое взаимодействие социально далеких сфер народного протеста и дворянской оппозиции.

В то самое время, когда Пугачев клялся именем «своего» Павла Петровича, по-видимому, созревал придворный заговор в пользу настоящего Павла Петровича. Как и в 1762 году, панинский замысел связывал права наследника с конституционными идеями.