Читаем Грань полностью

Отвернулся, чтобы не видеть тихой улыбки, вышел на улицу и прислушался. Деревня спала – был самый сладкий час раннего утра. Никто от грохота, прокатившегося по крышам, не проснулся – не такой грохот нужен, чтобы проснуться. Да и не было никакого грохота – поблазнилось. «Не страшно. Не страшно». Присел на крыльцо и долго сидел, глядя на полыхающую зарю и на выползающее из нее солнце. И неожиданно вздрогнул – на него кто-то смотрел, пронизывал взглядом, как пулей, навылет. Закрутил головой, испуганно оглядываясь. Нет, вокруг никого не было. Пусто, не единой души. И тишина в деревне. А взгляд пронизывал, словно душу выворачивал наизнанку и подставлял ее нутро под солнце…

С трудом разодрал Степан опухшие, обгорелые веки, повел по сторонам мутными, красными глазами, в которых качался едкий туман. Черная тишина, черное небо над головой, и по черной, плоской земле текла черная поземка из пепла и сажи. Он поднялся. Ноги дрожали и подсекались в коленях. Пепел и сажа струились, обтекая босые ступни, царапали кожу. Он брел голый, открытый плоской пустыне и полностью беззащитный перед ней, никуда не сворачивая, и через каждые три-четыре шага отхаркивался, разрывая грудь, темными, липкими сгустками то ли слюны, то ли крови. Земля была еще горячей, подошвы жгло. Степан волочил сбитые, обожженные ноги по тому месту, где еще недавно на его глазах зеленел луг.

Чем дальше убредал, тем быстрее съеживалось пространство, справа, слева и сверху. Плотнее подступала темнота, густела, смыкаясь с выгоревшей землей, и Степан поначалу даже не заметил, как пошел по круглому, безмолвному тоннелю, а когда заметил и попытался оглянуться, не смог повернуть голову – жесткая, непонятная сила властно держала его, даже руку не позволяла отвести назад и толкала вперед, дальше и дальше по длинному тоннелю, прямому, как шило. Смыкаясь все теснее, тоннель скоро должен был сойти на тонкое острие и закончиться. Там, на конце острия, со Степаном что-то в последний раз и навсегда случится. Он понимал – случится, и хромал на ослабевших ногах, готовый к этому. Но тяжесть не отпускала. Избавиться от нее, стряхнуть ее было невозможно, оставалось только одно – тащить, как намертво заклепанные кандалы. «Скорей бы», – торопил Степан, хотя знал прекрасно, что от тяжести этой его не избавит никто и ничто.