Читаем Граф Люксембург полностью

Нет ничего позорнее и безобразнее, чем извинительное, жалостливое письмо к своей жене. Это черт знает, что такое. Один только оборот "Когда я встретил тебя, то..." требует затем столько внутренних усилий и воображения, что за одно это все бы простить! На телефонные звонки жена не отвечает: трубку берет, но когда слышит мой голос, тут же бросает. Ну не могу же я с таким лицом гоняться за ней по всему городу. А то так бы взял, конечно, прижал к себе, как кролика, и ждал, пока приживется. Вот и сижу, комкаю бумагу. "Ты не поверишь, но мне и вправду показалось в тот момент, что ангел спустился с небес - и прежний человек во мне исчез. Я стал..." Тьфу, какая пошлость: "исчез", "с небес", и образ какой-то избитый, и оборот "ты не поверишь" никакой не высокий. Однако я опять представляю свою жену ангелом и птичкой (Это мою-то жену!!!) "Прости меня, ради Бога, дорогой мой человек, ангел, посланный мне, и не принятый, не понятый мною". На слове "непонятый" слезы навернулись на глаза, а на "дорогой мой человек" защипало в носу. Перечитываю. Опять что-то не то. Слишком уж религиозно "Бог", "ангел", да и "Бог" с большой буквы как-то... точно мне не все равно с какой он буквы в этом письме. Впрочем использовать здесь религиозные чувства не помешало бы. С этими её религиозными чувствами связано у меня одно из самых болезненных воспоминаний из нашей совместной жизни. После нескольких лет законной супружеской жизни мы решили обвенчаться. Она взяла напрокат платье, сделала себе за огромные деньги свадебную прическу под названием "Коса Гретхен"; мы сели в такси и поехали в церковь, где вкупе с другими должны были обвенчаться. По пути, уже в машине, прическа у неё стала портиться: выскочила и потерялась какая-то булавка, цветок на макушке прищемился дверью, от чего у неё расплелись волосы и некрасиво рассыпались по спине. Я смотрю, ангел мой на глазах стал меняться: побледнел, лицо исказилось, и только повторяет: "Такие деньги по ветру, блин! Такие деньги, еб твою мать!" "Успокойся, - говорю я и любя, подвенечно, жму ей руку, поправим как-нибудь". Она хочет уничтожающе зыркнуть на меня глазами, но ей мешает свисающий на лицо бант. Наконец мы у церкви, стоим перед батюшкой, держим кольца, за спиной свидетели: её подруга и муж подруги, совсем незнакомый мне мужик, в первый раз его вижу. И вот раздается торжественное "Согласен ли ты?" Я счастливо отвечаю: "Да". "Согласна ли ты?" - спрашивает священник. И вдруг жена моя начинает как-то мяться, выдергивает свою руку из моей и говорит: "Н-нет, наверное..." Тут же поворачивается к свидетелям и им: "Извините, ребята, что так получилось. Не могу я пока". У меня выступил холодный пот, я вытаращил на неё глаза и онемел, чувствую, рубашка прилипла к спине и омерзительный холодок под лопатками, от которого затошнило и стало дурно, но в обморок я готов был упасть скорее от стыда неописуемого, непоправимого, свершившегося срама. Побагровевший священник сдержанно говорит: "Вы ещё не готовы, дети милые, идите с миром".

Для кого угодно это происшествие стало бы основательным поводом для развода, но только не для нас. Мы идеальная пара, нас, как сцепившихся собак водой не разольешь, более того скажу, мы нашли друг друга, чтобы мучать, а такие пары нерасторжимы. Какое-то время, конечно, жили раздельно, потом я опять переехал к ней. И вот слышу однажды, сидит с подругами на кухне, и пропустив рюмочку, доверительно рассказывает: "На душе светло-светло, как у младенца. Подхожу к алтарю, и вдруг меня начинает трясти, чувствую что-то не то. Ну вот сопротивляется душа. Бог этого не хочет..." "Какая ты все-таки молодец, - слышится восторженный шепот её подруг. - Умничка. Не-е, я бы не смогла... А я б ва-аще..." Дверь на кухню закрыта, но я, оказавшийся нечаянно в прихожей, представляю, как выпрямляется важно на стуле моя жена, как захваленная кукушка. "Нет, а это сюфствуется, - слышится её спьяну немного шепелящий голос, - это ведь сюфствуется. Мы с ним на разных духовных планах. Он неизмеримо ниже. Точно за крылья, хо-хо! меня держит!!" И вступает хор под???: "Наливай, чё не наливаешь? Наливай еще!"

Я пишу, вымарываю, комкаю одно письмо за другим. Вдруг слышу за дверью надрывный вопль: "Опять своей бляди звонишь? Никогда ничего у вас с ней не будет! Ни детей, ни квартиры, - ничего!"

Я бегу к двери и с силой, рывком, распахиваю её. Маленький человек убегает, теряя крохотный тапок при отступлении. Я начинаю кидать ботинками во входную дверь, скрежетать зубами, несколько раз погромче роняю швабру, короче, стараюсь произвести как можно больший шум, чтобы человек на кухне испугался, затаился и не мешал мне домогаться моей благоверной.

Кажется, письмо мне удается: мы миримся, сходимся. И чем в итоге заканчивается вся эта история? Тем, что вскоре жена моя в кругу подруг, на кухне, под водочку, читает мое позорное письмо и все отмечают во мне духовный рост. "Я бы могла его сломать, - говорит под конец застолья моя жена, совсем нажравшись. - Но я-а не хощу такой ломки. Я хощу-у, шобы он сам осозна-ал".