Читаем Говардс-Энд полностью

Генри уже занял свое место за столом, ел медленно, мало говорил и, как показалось Маргарет, был единственным из всей компании, кто успешно скрывал свои эмоции. Она никогда не поверила бы, что ему совершенно безразличен и уход дочери в другую семью, и присутствие в Онитоне будущей жены. Однако он имел бесстрастный вид, лишь изредка отдавая распоряжения — необходимые, чтобы создать удобства гостям. Генри справился, как ее рука, потом поручил Маргарет разлить кофе, а миссис Уоррингтон — чай. Когда к завтраку спустилась Иви, обе дамы, сразу же почувствовав неловкость, встали, чтобы уступить девушке место хозяйки дома. «Бертон! — крикнул Генри. — Разлейте кофе и чай на буфете!» Это не было, строго говоря, проявлением такта, но за этим жестом просматривалась определенная внимательность — та, что проявляется столь же часто, что и такт в общепринятом понимании этого слова, и не раз спасает положение во время заседаний совета директоров. Генри относился к свадьбе как к похоронам, расписав ее пункт за пунктом и ни разу не взглянув на событие в целом. По окончании действа можно было бы воскликнуть: «Смерть! Где твое жало? Любовь! Где твоя победа?».[42]

После завтрака Маргарет попросила Генри уделить ей несколько минут. Было всегда удобнее обращаться к нему по установленной форме. Желание поговорить объяснялось тем, что на следующий день он собирался стрелять рябчиков, а она возвращалась в город, к Хелен.

— Конечно, дорогая, — ответил он. — Без сомнения, у меня найдется время. Что ты хотела?

— Ничего.

— Я уж испугался, что что-то не так.

— Нет. Мне нечего тебе сказать, но ты можешь со мной поговорить о чем-нибудь.

Бросив взгляд на часы, он заговорил об одном неприятном повороте дороги у церковных ворот, через которые обычно проносят гроб с усопшим. Маргарет слушала с интересом. Своей внешней оболочкой она всегда уважительно реагировала на внешнюю сторону его бытия, хотя глубоко внутри все ее естество рвалось сделать что-то, чтобы помочь ему измениться. Она отказалась от любого продуманного плана действий. Лучше любви ничего не бывает, и чем больше она позволяла себе любить Генри, тем больше у того было шансов навести порядок в своей душе. В такой момент, как этот, когда они сидели в прекрасную погоду перед аллеями своего будущего дома, ей было так хорошо, что это блаженство непременно должно было передаться и ему. Каждый его взгляд, каждое движение его верхней губы, скрытой под щеточкой усов, когда она отрывалась от нижней, гладко выбритой, должны были предвосхищать нежность, которая одним ударом убьет в нем и монаха, и зверя. Сотню раз разочаровавшись, Маргарет не переставала надеяться. Она любила его с такой очевидностью, что ничуть не боялась застлавшего его душу тумана. Излагал ли он какие-нибудь банальности, как сегодня, или бросался на нее в сумерках с поцелуями, она могла простить его, простить и откликнуться.

— Если там такой неприятный поворот, — предложила она, — может быть, нам стоило бы пойти в церковь пешком? Нет, вы с Иви, конечно, поедете, но остальные прекрасно могли бы выйти пораньше и тогда понадобилось бы меньше экипажей.

— Нельзя заставлять дам идти пешком через Рыночную площадь. Фасселлам это не понравится. На свадьбе Чарльза они отнеслись к аналогичному предложению весьма придирчиво. Моя… она… одна дама из нашей компании хотела пойти пешком, да и церковь была сразу за углом. Я тоже не возражал бы. Но полковник уперся — и ни в какую.

— Вам, мужчинам, не надо быть такими уж галантными, — глубокомысленно произнесла Маргарет.

— Почему?