Отношение Леонарда к визитной карточке Маргарет было типичным. Его брак трагическим не назовешь. Трагедия не происходит там, где нет денег, но нет вместе с тем и склонности к насилию. Он не мог бросить свою жену и не испытывал желания ее побить. На его долю выпали лишь раздражительность и убогость. Тут-то и появилась «эта карточка». Леонард, хоть и скрытный, не был человеком аккуратным, а потому оставил карточку на виду. Джеки ее нашла, и сразу же началось: «Что это за карточка, а?»; «Так ты что ж, не знаешь, откудова эта карточка?»; «Лен, кто такая эта самая мисс Шлегель?» — и все в том же духе. Шли месяцы, и карточка в качестве то шутки, то повода обидеться передавалась из рук в руки и засаливалась все больше. Она последовала за супругами, когда они переехали с Камелия-роуд на Талс-Хилл. Ее предъявляли третьим лицам. Несколько дюймов картона превратились в поле боя, на котором сражались души Леонарда и его жены. Почему он не сказал: «Одна дама по ошибке взяла мой зонтик, а другая дала мне эту карточку, чтобы я мог зайти и забрать его»? Потому что Джеки ему не поверила бы? Отчасти да. Но главным образом потому, что Леонард был сентиментален. Карточка не вызывала у него никаких нежных чувств, но символизировала культурную жизнь, которую Джеки не должна была испортить. Ночью он говорил себе: «Ну, как бы там ни было, она ничего не знает про карточку. Да! Тут я не поддался!»

Бедняжка Джеки! Не такой уж она была плохой, и ей приходилось многое терпеть. Она пришла к собственному выводу — но сделать могла только один-единственный — и в нужный момент приступила к действиям. Всю пятницу Леонард отказывался с ней разговаривать и целый вечер смотрел на звезды. В субботу, как обычно, он отправился в центр, но вечером не вернулся. Не вернулся он и в воскресенье утром, и в воскресенье днем. Джеки почувствовала неладное, и, в конце концов, это ощущение стало невыносимым. Хотя последнее время ей была свойственна скромность и неловкость в общении с женщинами, она отправилась на Уикем-плейс. В ее отсутствие вернулся Леонард. Карточка, роковая визитная карточка, исчезла из тома Рёскина, и он понял, что произошло.

— Ну что? — воскликнул он, приветствуя ее раскатистым смехом. — Я-то знаю, где ты была, а вот ты не знаешь, где был я.

— Лен, — сказала со вздохом Джеки, — я все-таки думаю, что ты мог бы объясниться.

И принялась за домашние дела.

На этой стадии уже трудно давать объяснения, а Леонард был слишком глуп — хочется написать: слишком суров, — чтобы попытаться это сделать. Его замкнутость не была в полной мере дешевкой, которую порождает деловая жизнь, — замкнутость, которая делает вид, будто «ничто» есть «нечто», и прячется за раскрытой «Дейли телеграф». Искатель приключений тоже замкнут, а для клерка отправиться на многочасовую прогулку в темноте — это приключение. Вы можете посмеяться над ним — те из вас, кто не раз ночевал под открытым небом в южноафриканской саванне, положив рядом винтовку и ощущая атмосферу настоящего приключения. Посмеяться могут и те, кто, напротив, считает любителей приключений глупцами. Но не удивляйтесь, если Леонард при встрече с вами замкнется и сестры Шлегель, а не Джеки, услышат его рассказ о восходе солнца.

То, что сестры не сочли его глупцом, чрезвычайно его обрадовало. Стоило ему подумать о них, как он вырастал в собственных глазах. Эта радость поддерживала его, когда он шел домой под меркнувшими небесами. Каким-то образом рухнули поставленные богатством преграды, и появилось — он не мог толком облечь это в слова — некое понимание того, как чудесен мир. «Мое убеждение, — говорит мистик, — укрепится, если мне поверит еще одна душа». А Леонард и сестры Шлегель вместе верили, что за серой обыденностью существует нечто иное. Леонард снял цилиндр и аккуратно его разгладил. До сих пор он полагал, что к неизведанному относятся книги, литература, умная беседа и культура. Человек возвышается благодаря образованию и становится вровень с миром. Но за кратким разговором у Шлегелей забрезжил новый свет. Быть может, это «нечто» бродит в темноте среди пригородных холмов?

Леонард заметил, что идет по Риджент-стрит с непокрытой головой. Лондон нахлынул на него в одночасье. В это время народу на улицах было не много, но все, мимо кого он проходил, смотрели на него с враждебностью, особенно впечатляющей, ибо она была бессознательной. Он надел цилиндр. Тот был великоват, и голова Леонарда исчезла, как пудинг в форме для запекания, а уши оттопырились под нажимом изогнутых полей. Тогда он слегка сдвинул цилиндр на затылок, что заметно удлинило его лицо и зрительно увеличило расстояние между глазами и усами. Приняв подобающий вид, он перестал быть мишенью для критики. Больше никого не раздражала фигура, которая двигалась по мостовой подпрыгивающей походкой, с колотящимся в груди сердцем.

15