Выдержав приличествующую паузу, Хелен продолжила рассказ о Штеттине. Как быстро меняется ситуация! В июне случился кризис, даже в ноябре она еще краснела и смущалась, а теперь, в январе, вся ее любовь совершенно забылась. Оглядываясь на прошедшие полгода, Маргарет осознавала хаотическую природу нашей обычной жизни и ее отличие от той упорядоченной последовательности, которую сочиняют историки. Реальная жизнь полна ложных подсказок и указаний, которые ни к чему не ведут. Бесконечными усилиями и переживаниями мы подталкиваем себя к решающему моменту, который так и не наступает. Самая успешная карьера демонстрирует столько потраченных сил, что ими можно было бы сдвинуть горы, а самая неудачная бывает не у того, кто в нужный момент оказался неготовым, а у того, кто подготовился, но никому не понадобился. О трагедиях такого рода наша национальная мораль, как и положено, молчит. Предполагается, что готовность к борьбе с опасностями сама по себе благо и что люди, как и нации, делаются лучше, если идут по жизни во всеоружии. Трагедия такой готовности почти не исследовалась, разве только греками. Жизнь и вправду опасна, но не так, как нас хочет в этом уверить наша мораль. Жизнь и впрямь неуправляема, но сущность ее не в борьбе. Она неуправляема, потому что представляет собою роман и сущность ее — романтическая красота. И Маргарет надеялась, что в будущем станет не более, а менее осторожной, чем в прошлом.

13

Прошло более двух лет. Семейство Шлегелей продолжало вести жизнь с непринужденностью людей культурных, но отнюдь не плебеев, все так же ловко плавая в серых лондонских волнах. Мелькали концерты и пьесы, деньги тратились и появлялись снова, репутации зарабатывались и утрачивались, и сам город, символ их жизни, вздымался и падал вниз в постоянном потоке, а раскинувшееся широко мелководье омывало холмы Суррея и поля Хартфордшира. Поднялось знаменитое здание, но оно было обречено. Сегодня преобразился Уайтхолл: завтра он станет поворотом Риджент-стрит. От месяца к месяцу на улицах все сильнее пахло бензином, их все труднее становилось переходить, люди едва могли расслышать друг друга, они вдыхали все меньше кислорода, видели меньше неба. Природа отступила: в середине лета опадали листья, мутное солнце красиво светило сквозь прокопченный воздух.

Ругать Лондон уже немодно. Земля как предмет художественного культа ушла в прошлое, и литература ближайшего будущего скорее всего не станет описывать деревню, а найдет вдохновение в городе. Такую реакцию можно понять. Публике, пожалуй, довелось слишком много услышать о Пане и природных силах, так что теперь эти темы кажутся викторианскими, Лондон же принадлежит эпохе Георгов. И тем, кто искренне ратует за землю, возможно, придется прождать много лет, пока маятник вновь качнется в их сторону. Конечно, Лондон завораживает. Он представляется серым вибрирующим пространством, умствующим без цели и воспламеняющимся без любви; духом, который успевает измениться, прежде чем его внесут в анналы истории; сердцем, которое, несомненно, бьется, но лишено пульса человечности. Лондон ни на что не похож: природа при всей ее жестокости оказывается нам ближе, чем эти людские толпы. Друга мы понимаем: земля нам ясна — из нее мы вышли и в нее вернемся. Но кто может объяснить Вестминстер-Бридж-роуд или Ливерпуль-стрит утром — когда город вдыхает — или те же улицы вечером — когда город выдыхает свой разряженный воздух? В отчаянии мы тянемся туда, за туман, за далекие звезды, обшариваем вселенскую пустоту, придавая ей человеческий облик и пытаясь оправдать это чудовище. Лондон имеет религиозный потенциал — но не той благопристойной религии, которая принадлежит богословам, а религии грубой, антропоморфной. Да, это постоянное течение можно вынести, если кто-то, такой же как мы — а не напыщенный и не жалкий, — заботится о нас там, в небе.