Читаем Госпожа Сарторис полностью

Иногда Даниэла вызывала у меня легкое отвращение. Когда дочь была маленькой девочкой, она всегда осматривалась после падения и если вдруг кого-нибудь замечала, то начинала громко плакать. Она постоянно высматривала нас, но не потому что хотела быть с нами, а потому что, казалось, высчитывала, как себя вести. Однажды на пляже ко мне подошла мать, она вела за руку дочку лет двух со следом укуса на руке. «Это сделала ваша дочь», – заявила женщина, которая казалась скорее удивленной, чем разгневанной. Я позвала Даниэлу и расспросила ее, но она лишь качала маленькой головкой со светло-рыжими волосами и отводила взгляд. Больше всего меня напугало, что я поверила женщине, а не Даниэле, которой тогда было четыре года. В ней таилось какое-то лукавство, и я каждый раз ломала голову, откуда это появилось в ее характере: точно не от моих родителей, не от Ирми и не от Эрнста – оставался только Хайнц-Гюнтер. Я не хотела тревожить Ирми и ждала, когда она заговорит о нем сама. Возможно, другие дети такие же и я судила слишком строго. Эрнст, разумеется, ребенка баловал – он был влюблен в Даниэлу, как в меня в первые годы брака. Возможно, я недостаточно заботилась о дочери, я испытывала облегчение, что скоро смогу опять выйти на работу и Даниэла останется с Ирми, которая точно сможет позаботиться о девочке наилучшим образом. Ирми не высказала мне ни слова упрека, но иногда я замечала в ее взгляде несомненную тревогу. Мы купили собаку, потому что решили, что Даниэле нужна компания. Это был спаниель, кроткое существо, которое терпеливо позволяло Даниэле командовать. Иногда она брала его на колени и сжимала так крепко, что он начинал вырываться; тогда она щипала его, хватала за маленькую мордочку и поворачивала к себе. «Ты мой пес, – твердила она, – и должен делать, что я говорю!» Мне было жаль животное, и я надеялась на школу – возможно, там Даниэла утратит свою бездушность и самолюбие, которые казались мне чрезмерными.

Но Даниэла была и оставалась необщительной. Она предпочитала проводить время дома, где играла роль принцессы: все гости приносили ей какие-нибудь подарки, она пересаживалась с рук на руки и кокетничала с друзьями Эрнста. Больше всего ее волновали красивые платья; по утрам она долго размышляла, что надеть, и возникали мучительные споры, если ей не нравился свитер или приходилось надевать брюки, потому что шел дождь. Я пыталась сдерживаться, быть терпеливее и относиться к дочери с пониманием, но ее поведение смущало меня, и, думаю, мы друг другу не нравились. Иногда она садилась перед моим трельяжем в спальне, сосредоточенно красила лицо, крутилась и рассматривала себя со всех сторон. Нежная и грациозная, она с удовольствием ходила на балет и по вечерам демонстрировала нам в гостиной новые пируэты – это была ее стихия. Я купила пианино, на котором играли мы обе, но она быстро утратила амбиции, и долгое время ее вообще было невозможно чем-нибудь заинтересовать. Еще она не любила, когда я ее трогала.

Жаль, я не видела его лица. Интересно, узнал он меня или нет, понял ли в последний момент, что случилось. Но было темно, и все произошло очень быстро. Я почувствовала глухой удар, увидела, как он взлетел в воздух – хотя, возможно, это лишь плод моего воображения, было почти ничего не видно, только в свете фар падали светло-серые блестящие капли дождя. Никаких звуков я тоже не слышала. Возможно, я была слишком возбуждена.

Говорят, чем старше мы становимся, тем быстрее течет время, но тогда мне казалось, что жизнь замерла на месте. Даниэла становилась больше, Эрнст – толще. Ирми почти не старела, только начала пить таблетки от давления, про которые чаще всего забывала. Я не помню событий и смотрю на нас, как на фотографию: пятнадцать лет мы провели на одном диванном гарнитуре, обивка постепенно темнела, но потом мы заказали новую. Деревянная чаша из Испании, в которой лежали соленые орешки; маленькая оловянная кружка, в которой стояли зубочистки; подставка из пробки. Эрнст бросил курить. В том месте, где он всегда сидел, возле дивана протерся ковер. Окно в сад было всегда открыто, и со временем в комнате стало темнее, подросшие ели загородили свет. Ирми сидела в кресле, рядом стояла лампа для чтения; она занималась рукоделием, пока работал телевизор. Вязала одежду для Даниэлы, вышивала шали и покрывала, а Эрнсту доставались пуловеры и куртки, подходящие к его новым формам. Он по-прежнему был весьма хорош собой, и с годами его голос стал громче, потому что он привык, что клиенты его внимательно слушают.