— О. — Она опускает глаза и наконец улыбается: — Так, ладно, я умная. Благодарю. Хочешь виски, раз уж ты пришел?

— Это было бы замечательно.

— Еще несколько месяцев невробики и шестимесячный курс реабилитации восстановят нейроны, которые ты теряешь.

А я отвечаю:

— Может, я раньше умру.

Не такая уж это и шутка.

Она поворачивается ко мне со стаканом в руках.

— Надеюсь, что нет. Вот.

Мэнди рассказывает, как она приобрела земельный участок в Гоа [117] и продала его за фантом. Она говорит о вложениях капитала в широкополосные сети; этим она занималась, когда ей не было тридцати и когда она отошла от спортивных танцев. Она в самом деле занималась спортивными танцами. Единственное, что мне еще удается из нее вытянуть, это что она жила с матерью в трейлере, а потом ее матушка сошлась с торговцем автомобилями, и они поселились в небольшом бунгало в Джерси.

— Я забивалась в свою комнату и гоняла стрелялки на видео. Все воображала, что подстреливаю его.

Наконец я говорю:

— Пойду-ка взгляну, не нашелся ли Джазза.

Она кивает, и мы оба поднимаемся на ноги. И тогда она мне говорит:

— Здорово все-таки, что ты после стольких лет все еще заботишься о нем.

— Он из моей команды, — отвечаю я.

— Брось, — отмахивается она. — Он и есть вся твоя команда.

Но она говорит это по-настоящему милым тоном.

На следующее утро я обнаруживаю на своем телеэкране почту.

Это письмо от Мальчишки. Мистера Новавиту нашли в экспресс-автобусе, движущемся к югу в сторону Мэриленда. Джазза не был в Мэриленде с детства, когда родители увезли его в Джерси. Да как он, черт возьми, проделал этот путь?

Его привезли обратно около полудня, и выглядит он так, будто ночь зверски надругалась над ним: багровые щеки, коричневые старческие пятна, тяжелая, мрачная походка. Ночь не виновата, просто вот так выглядит в наши дни мистер Новавита, а я об этом постоянно забываю. Он все еще лазает по деревьям.

— Он будет хорошо. Будет спать, — говорит Мальчишка.

Я вижу на столе его очки, и ко мне приходит другая мысль, щекочущая как перышко.

— Они были на нем?

Я надеваю очки. Транскодер есть, но он вживлен в его руку. Высокая технология. Выше, чем у меня. Во всей руке Мальчишки пылает огонь. Тепловое зрение. Ночное?

— Изысканные очки, — говорю я.

Я спускаюсь к моей команде. Мы нанесли ответный удар — исследовали потоки денежных средств. Таг проделал определенную работу с костюмами. Он включает свой небольшой радиоприемник, так что они не могут вторгнуться в наш разговор.

Таг говорит:

— «Экс-О-сейф» — железно твердая фирма. Поэтому мы вошли в полицейские файлы.

— Что?

Мой голос звучит, как воздушный насос на арктическом льду.

— Мы установили засаду на полицейском компьютере, — говорит Джоджо. — И получаем информацию о том, о ком мы упоминаем. Мы добавили имя Брюстера. И многое добыли. Они сочли, что Силуэт — это, возможно, ты.

— Что? Я-а?

Мэнди попросту лает и разгоняет ладонями дым, как будто отмахивается от самого большого абсурда, какой ей когда-либо доводилось слышать.

Я все еще на крайнем взводе.

— Они считают, что Силуэт — я!

— Ты был первым подозреваемым. Пока не пострадала твоя внучка.

Я выхожу из себя:

— Вонючие тупицы!

Джоджо возражает:

— Не такие уж тупицы, как видно. Есть ниточка, которая ведет их прямо к Счастливой ферме.

Мэнди лает:

— Ох, я не верю. Вот сюда?

Я бросаю взгляд на ее скулы. И в голове у меня застучало кое-что забавное. Это узнавание. Кое-чего. И внезапно случается так, что я слышу, как кто-то спрашивает:

— Так это ты?

Вот только произнес эти слова я. В комнате становится холодно. Радио играет простонародную песенку.

— Мэнди, я задал тебе вопрос: Силуэт — это ты?

За моим вопросом стоит очень странная вещь: я хочу ей сказать, чтобы она не волновалась, что мы ее защитим, если это так, и мне кажется, что я почти что сказал это. Но получается не так. В сущности, я не контролирую ситуацию. Вы сейчас увидите, что здесь происходит кое-что еще.

Лицо Мэнди как будто тает. Все ее черты искривляются, как будто она постоянно поддерживает их волевым усилием. Ее глаза делаются пустыми, и теперь видно, какой она станет, когда позволит себе превратиться в добрую старушку. Страдающую, растерянную. Она качает головой, и ее челюсти ходят ходуном. Когда она встает, ее руки дрожат.

— Старые, тупые придурки.

У меня появляется ощущение, что я представлялся кому-то реальным источником зла, кем-то таким, кем я не собирался быть. Не знаю, почему это так.

Гас кричит ей:

— Ты не проявляла особой заботы о пострадавших от их действий.

Я мчусь за ней при помощи своих калибраторов.

— Говори, Мэнди, здесь нет ничего личного. — Она поворачивается ко мне спиной. — Мэнди?

Она поворачивается, и лицо у нее, как у прижатого к стене дикобраза.

— Смойся!

— Мэнди, полицейские считают, что ниточка тянется отсюда, и при этом они отнюдь не тупы.

Она впивается взглядом в дверь. Ее слова обращены в воздух. Ее слова обращены ко всей ее жизни.