Читаем Города и встречи полностью

Внезапно от церкви Мадлен раздались крики газетчиков, и целая орава мальчишек побежала по бульвару, выкрикивая на ходу названия газет: «Эстранзижан! Ла пресс! Убийство Жореса!»

В кафе все повскакали с мест, спеша купить газетку. Таламини, у которого в кармане всегда были медные су, схватил листок одним из первых и принес ко мне на столик.

— Да, неизвестный убийца прицелился в депутата Жореса с улицы через окно кафе и убил его наповал. Прохожие задержали стрелявшего, депутат отправлен в больницу, сыскная полиция на ногах.

Гарсон, подававший нам, получая деньги с Таламини, мрачно сказал:

— Что я вам говорил, кто его убил, неизвестно, не узнают никогда.

Мы расплатились, и Таламини с огорчением объяснил мне, что придется ехать домой мне одной. Его обязанности корреспондента заставляют идти сейчас же в редакцию «Птит Репюблик», а также в «Аванти», где он должен будет написать статью. Он проводил меня до автобуса, где на остановке уже вырос длиннейший хвост отъезжающих с бульвара, и кивнул мне:

— До завтра, Лиза!

— До завтра. Приходите.

Нас разделила толпа, нагрянувшая внезапно к остановке автобуса, и сразу же от Гранд Опера показалась какая-то манифестация с транспарантами и знаменами. Шли солдаты, но рядом с ними, держа их под руки, шли женщины, едва поспевая за их строевым шагом. Я стала вглядываться в лозунги, но не могла разобрать, что написано на полотнах и кто манифестирует.

На улицах происходило что-то странное. Появились расклейщики правительственных сообщений и стали спешно наклеивать на столб у остановки автобуса зеленую афишу. Автобусы быстро наполнялись пассажирами и также быстро отходили по своим маршрутам. Вскоре на площади стало пустовато. Новые автобусы не подходили, а очередь поредела. Я оглядывалась, не понимая, что происходит. Все же решила прочесть, что написано на зеленых афишках. И остановилась, как будто пораженная молнией. «Всеобщая мобилизация. Первый день мобилизации — 1 августа».

Я стояла на месте, медленно соображая. Всеобщая мобилизация — значит, война объявлена. Я оглянулась. Площадь Оперы мгновенно опустела. Люди быстро уезжали, уходили по домам. Первый день мобилизации, явка всех французских граждан по мобилизационным билетам по местам, указанным в билетах.

Война! А я не заметила, как она началась.

Подумав, решила — надо идти домой.

Оглядываясь кругом, убедилась, что транспорта нет никакого. Автобусы поспешно возвращались в парки. Грузовые машины мчались куда-то, не обращая внимания на мою руку, поднятую вверх с пропуском от госпиталя Труссо. Какой-то мужчина с одним костылем, долгое время стоявший передо мной в очереди, посмотрел на меня иронически:

— Не стоит ждать, мадемуазель, потопаем восвояси. Вы куда идете?

Я направлялась на бульвар Араго. Его дом был у площади Бастилии. Он взял меня под руку:

— Позвольте, мадемуазель.

Я позволила.

За этот долгий день я успела набегаться и, пользуясь тем, что иду под руку с инвалидом, плелась медленно. Он тоже не торопился, рассказывая, что его привел на Большие бульвары сосед, но не мог ждать выхода вечерних газет и был уверен, что его заменит жена соседа и отведет инвалида домой.

— Вы понимаете, мадемуазель, никто не мог подумать, что, пока мы сидели в кафе, началась война…

— Конечно, никто не мог и вообразить этого.

А ведь все шло к войне. Месье Жюль, так звали моего спутника, работал в вечерней типографии. Сломал ногу и должен был отдыхать. Вести о готовящейся войне так волновали его, что он упросил товарища по работе, живущего в одном доме с ним, взять его с собой на Большие бульвары. Тот согласился, надеясь, что успеет отвести его домой до начала вечерней смены. Но убийство Жореса нарушило планы. Они были не в силах оторваться от площади Оперы до вечера, и товарищ ушел на вечернюю смену, надеясь, что Жюль доберется как-нибудь сам до дому. Оба думали, что, может быть, жена Жюля догадается приехать за ним.

И вот Жюль шагает со мной рядом по вечернему Парижу в канун дня всеобщей мобилизации.

Мы шлепали не спеша, поддерживая друг друга, обращая внимание на мельчайшие детали уличного быта. Париж был пустоват — очевидно, люди готовились к отъезду. Шутка сказать, «всеобщая мобилизация»… Правда, мы оба, не иначе как по неопытности, не верили в то, что это действительно пришла война.

На бульваре Себастопол мы увидели разгромленную молочную фирму «Магги» и остановились в недоумении. Стекла были разбиты, витрины опустошены, в кюветах следы молочных рек.

— Почему? — наивно спросила я.

Месье Жюль ответил мне, не задумываясь:

— Вы же знаете, мадемуазель, что «Магги» немецкая фирма.

Я никогда не думала, что это была немецкая фирма. Девушки, продававшие мне каждое утро молоко и творожный сырок, были француженки. Но, очевидно, подоплека фирмы «Магги» была германская, люди-то знали лучше.

Не захотев спорить со своим спутником, я спросила:

— А как вы думаете, их громили по всему Парижу? И на бульваре Араго тоже разгромили?

— Думаю, что на бульваре Араго тоже громили, — серьезно вразумил меня месье Жюль.