Сердце у меня бешено колотилось. Я захотел крикнуть, но не смог.

Я не знаю, сколько я просидел возле мертвого сына на корточках, но ноги у меня уже затекли и онемели, когда телефонный звонок вывел меня из ступора.

Я встал и, уж не знаю почему — наверное, просто по инерции — подошел к телефону и снял трубку.

Глава 7

— Джо! Ты еще не спишь? — прошептал в трубке голос.

— Кто это? — сказал я.

Голос в трубке стал напряженным и более громким и спросил:

— А это кто?

Это была Мэри. Но разве мог я сейчас с ней говорить? И все-таки пришлось.

— Джо только что ушел в ванную, а потом я уложу его в постель, обещаю вам, — сказал я, и получилось это у меня очень даже натурально.

— Мистер Розенкранц?!

— Да, я все-таки решил дать ему еще одну возможность, и рад, что это сделал, потому что мы замечательно провели время. Я сейчас уже собираюсь уходить. Мне передать ему, чтобы он вам перезвонил, когда выйдет из ванной?

— Нет, нет, не надо, уже поздно, — сказала она. И хорошо, что она так сказала, а иначе что бы я делал, если бы она сказала «да, передайте»? — Я рада, что вы там, что вы сейчас с ним, а то очень за него беспокоилась. Ему нельзя оставаться одному.

— Ну, ему сейчас уже гораздо лучше.

— Это хорошо. Это очень хорошо! Я рада, что у вас все получилось. — Судя по облегчению в голосе, она и впрямь была рада. — Но договоренность насчет нашей встречи завтра утром до сих пор в силе?

— Конечно! — сказал я и даже улыбнулся, несмотря на то, что во рту чудовищно пересохло. Эти улыбки по телефону ведь тоже как-то передаются, чувствуются на расстоянии.

— Тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказал я и повесил трубку.

Потом я снова остался наедине со своим сыном. Вернее, с его мертвым телом. С сыном, которого я только что убил. Но я же не хотел убивать его. Никто не мог бы сказать, что я сделал это намеренно. Он сам напал на меня. У меня вон из руки даже кровь текла. Но, как бы там ни было, а мой сын был теперь мертв. И мне надо было уходить. Мне самому надо было теперь как-то спасаться. Если бы я писал киносценарий, то как бы сейчас действовал у меня убийца? Я не знал, не мог придумать. У меня никогда не было пристрастия к детективным историям. Поэтому никто в Голливуде и не заказывал мне сценариев.

Все это время я старался смотреть куда угодно, только не на его тело, а когда все-таки посмотрел, едва не задохнулся от разросшегося в горле удушливого кома. Вот Ви сейчас не растерялась бы — она быстро придумала бы, что делать.

Мне нужно было срочно выпить. Мне нужно было срочно убираться оттуда. То есть, что делать, я понял. Как только эта мысль посетила меня, я сразу же перешел к действиям. Я побежал в столовую, забрал свой пиджак и, выскочив из дома, понесся вниз, перемахивая сразу через две ступеньки.

Не обращая внимания на жару и духотищу, я пробежал так целую милю или полторы до Джордж-Виллидж. Рука у меня болела, порез до сих пор кровоточил. Я остановился, чтобы надеть пиджак. Это было так больно — особенно мучительно было просовывать порезанную руку в рукав. Потом у Святого Петра на Юниверсити с Кэролайн свернула какая-то машина. По огоньку я понял, что это такси, и, помахав, бросился навстречу, хотя оно и так уже притормаживало. С таксистом мне тоже повезло — он оказался из породы молчунов, и минут за десять мы доехали до отеля.

Кондиционер в моем номере работал на полную мощность, и я, весь распаренный, словно попал в холодильник. Сразу покрылся мурашками, от которых рана на руке разболелась еще больше. Я аккуратно стянул с себя пиджак. Кровотечение прекратилось. Окровавленный рукав присох к коже, и мне пришлось его отдирать. Потом я осмотрел рану — ничего серьезного, просто неглубокий порез. Ну, хоть в этом мне повезло.

Я осмотрел и свой пиджак. Слава богу, он не пропитался насквозь, и, вывернув наизнанку рукав, обнаружил только небольшое темное пятно на подкладке. Я вывернул рукав обратно на лицевую сторону, бросил пиджак на диван, промахнулся, но поднимать не стал, оставив его лежать на полу.

Потом я огляделся. В номере было прибрано, горничная даже пропылесосила ковер, и вообще помещение казалось стерильным из-за отсутствия каких бы то ни было следов человеческого присутствия — ни тебе окурков в пепельнице, ни книг на столике, ни хотя бы включенного света над ночным столиком.

Ну и конечно же в номере не было Ви.

Пот на мне высох, на коже осталась только противная соль, оставлявшая ощущение несвежести. Я почему-то стал кивать. Не знаю, почему я это делал, но кивал и кивал без остановки. Джо больше не было в живых. Это я убил его. Я убил человека, и теперь мне полагалось идти в тюрьму. Интересно, как у них тут, в Мэриленде, существует смертный приговор? Я не мог припомнить, но мне казалось, что существует. То есть мне теперь была прямая дорожка на электрический стул. Или в газовую камеру. А Джо больше нет. Это я убил его. Я убил человека? Все, теперь я сяду в тюрьму… И так по кругу — одни и те же мысли.