Читаем Город святош полностью

Город святош

По преимуществу Цхварадзе азартен, темпераментен. Он любит поэзию и поэтов, как художники прошлого. Он доверяет поэтическому слову. Слушает не только себя, но и прислушивается к голосам других. В мир литературы он попал недавно. Ему, как ребенку, все интересно. Все кажется настоящим. Это тоже – серьезный плюс его характера и творчества. Он видит в поэзии общее дело. Принимает неписанный устав поэтического существования человека, как нечто особенное и отличное от обыкновенного житейского. Такая позиция напоминает о том, что литература и в частности поэзия, являются необходимыми составляющими человеческого познания.

В его пронзительных текстах отразилось время, наше недавнее прошлое. Осмыслить его за короткий срок трудно, но Тариэл Цхварадзе вклад в это осмысление своей поэзией сделал. Не скрылся в «башне из слоновой кости», а, как и подобает «народному поэту», пошел к людям с простым и внятным сообщением о своей жизни.

Когда Господь в невиданные далиторжественно однажды призовёт —уйди спокойно, тихо, без печализа свой последний в жизни поворот.И там, в пространстве безупречно белом,сияющим в лучах иных светил,ты вдруг поймёшь случайно, между делом,что до сих пор, как будто и не жил.

Мой дедушка, Александр Трифонович, начал читать книги после пятидесяти пяти лет. До этого работал дальнобойщиком на Севере, Дальнем Востоке, Забайкалье. Прошел через все советские войны, включая Финскую кампанию, озеро Хасан и Халхин Гол. Великую Отечественную закончил в Праге. В конце 60-ых приехал из Читинской области в Томск, где начал читать внуку книжки, и радоваться вместе с ним приключениям Робинзона Крузо, Оцеолы, Всадника без головы, Незнайки и Пончика.

Один на старости лет начинает читать книги. Другой начинает их писать. В некоторой системе координат это – одно и то же.

17 января 2018, Новодарьино

ВО ВСЁМ ЕСТЬ СМЫСЛ

МАНДАРИНОВЫЕ МЕТКИ

Рассвета тонкая полоскаприподнимала небеса,светилась в море белым воскомвдаль уходящая коса.Всё растворялось в серой дымкесгоревших за ночь дров в печах,и лишь над башней – невидимкойшпиль золотой сверкал в лучах.Трещали и ломались ветки,как где-то в Туле на Покров,а мандарины, словно метки,среди заснеженных садов.

СУМАСШЕДШИЙ ИНГУРИ

Сумасшедший Ингури нервно бился о скалы,вырывая с корнями вековые стволы,и белели вершины, словно зубы в оскалеиз упавшей на землю неожиданной мглы.Ну а сванские башни – крепыши-великаны,встали цепью в ущелье и ушли в полный ростперевалом, хватая грудью рваные раны,не сдавая однажды ими принятый пост.На террасе отеля где-то рядом с Ушгулимы сидим, разливая по пиалам вино,и отчётливо слышно, как из прошлого пулирикошетом звенящим разбивают окно.

«А налей-ка мне, батюшка, в чашу кагора…»

А налей-ка мне, батюшка, в чашу кагора,ты же видишь, как руки от горькой дрожат,отдохну тут немного в прохладе собораи продолжу свой путь, укрепившись стократ.Не читай мне псалмы, почитай Мандельштама,и поэзия лечит нам душу порой,я тут слышал недавно, что их Далай-ламас головой окунулся в наш век Золотой.Сладок местный кагор, вроде как полегчало,осени же крестом, мне, пожалуй, пора…Свято-Троицкий храм, где-то рядом с Байкалом —похмелюсь и расставлю точней вектора.