Читаем Город пропащих полностью

Он откровенно насмешничал, и Федор вспомнил, как говорил о таких в зоне его начитанный кореш: "Настоящие "новые русские" в большинстве никакие не русские. Ты в их кодлу рылом не вышел. Живи в своей хрущобе, можешь впендюрить джакузи если получится, отделать мрамором кухню и сортир, но на контрольный пакет акций Красноярского алюминиевого пасть не разевай. Там есть свои, граждане Израиля, свободной Ичкерии, французы из Верхней Вольты..."

- Да уж, я не француз из Верхней Вольты... - Федор тоже поднялся. - Артюхов моя фамилия, Федор Артюхов.

Ему почему-то страшно стало жаль и себя, и шепелявого ханыгу Ваську, и корешков, оставшихся в зоне доматывать срока за свою неудачливость...

- Француз? Из Верхней Вольты? Браво, Федор, ты шутник, люблю таких. Пойдем-ка, стол готов.

Федор впервые за шесть лет спал в комнате один, а уж такой удобной кровати, шелкового скользящего белья у него сроду не было. Судьба показала ему кончик такой жизни, о какой он и не мечтал, потому что не представлял даже, что так бывает на свете. Одно дело в кино на миллионерское житье-бытье смотреть, а тут собственное тело, каждая его клеточка ощущали, что такое настоящий комфорт. Богатство.

Покажи-ка такое всем в натуре - глотки друг другу перережут, зубами ближнего загрызут.

Он не стал много пить с хозяином, остерегался, что развезет от усталости и новизны обстановки, от всего, что пережил за день. Артур Нерсесович, наоборот, напропалую заливал пережитый недавно шок. Разговора у них связного не получилось, но, может, это и к лучшему. Сейчас Федору не хотелось торопить события, он должен был, как зверь, отлежаться в норе, чтобы обрести привычные повадки, чутье и силу.

Тишина давила на уши. Там, в секции, их было более двадцати человек. Кто-то страдал недержанием газов, кто-то дышал во сне так, будто работали кузнечные мехи. Ночью кричали и плакали: "жорики" переживали и в снах свой первый арест; кто-то вставал курить и долго надсадно кашлял. Красный свет контрольной лампочки, растекаясь по стенам, делал их обиталище таинственным и мрачным. Сосед по нарам, доходяга-интеллигентик, говорили, в прошлом даже поэт, что-то писал по ночам в разрезанной пополам ученической тетрадке, благо его койка была как раз под лампочкой, а Федор вспоминал и мечтал, добираясь в своих фантазиях до мучительно-счастливого состояния освобождения.

Здесь, в этом доме, похожем на давно забытую детскую сказку, Федор старался пропустить через себя каждую секунду, чтобы продлить редкое в его лихой жизни чувство покоя и умиротворения.

Когда сон все-таки одолел его, чьи-то мягкие руки обвили его шею, и он, не поняв в темноте, кто это, покорно отдался умелым прохладным пальцам, обласкавшим его с головы до пят. Весь осыпанный поцелуями, точно лепестками душистых цветов, Федор, не различая яви и сна, медленно погрузился во влажную мякоть щедро отданного ему женского естества, безличного, безымянного и оттого еще более желанного, потому что теперь с ним были все те, о ком мечтал он долгими лагерными ночами, и те, о ком не мечтал, но знал, что они где-то есть и могли бы принадлежать ему.

С ним была женщина всех женщин, тело, плоть, живая, дарящая блаженство и ничего не требующая взамен.

Он уснул и так никогда и не узнал, с кем же провел эту ночь. Да он и не хотел этого знать.

...Три дня пролетели у Федора в полном безделье, когда после завтрака Аджиев спросил его перед тем, как уехать в город:

- Я твой должник. Чем прикажешь долг отдавать?

Федор курил на террасе, и вопрос Артура Нерсесовича его врасплох не застал. Он давно ожидал v чего-то подобного. Но теперь решил потянуть, посмотреть, что предложит сам Аджиев.

- К прежним дружкам мне, наверное, ходу нет... - начал Федор.

- Да уж... Еще полгода, и опять в зону... - в тон ему продолжил Артур Нерсесович.

"Пьян был в дупель, а запомнил..." - усмехнулся про себя Федор и отрезал:

- Не знаю.

- У меня людей с тремя ходками нет, - жестко сказал Аджиев.

Федор покосился на него: невысок ростом, особой силы не чувствуется, черты лица неприметные, размытые, но в тонком очертании губ таилась жестокость и воля. Аджиев заметил взгляд, машинально поправил черную густую шевелюру, и так уложенную волосок к волоску.

Молчание затягивалось, и Федору почему-то показалось, что самое лучшее в его положении сейчас это немедленно собрать свой нехитрый скарб и распрощаться навсегда с этим домом и его хозяином. Он уже было открыл рот, но Артур Нерсесович опередил его:

- Знаю, знаю, о чем ты подумал: твои хоть и чистенькие, а дело хреново делают. Им только беременных охранять. Так, да? Слушай, я закрою глаза на твое прошлое, если ты готов работать на меня. Ты мужик серьезный, наверное, надоело по зонам оттягиваться. Нуждаться не будешь, а условие одно - никакой самодеятельности. Я законы уважаю. Они теперь для меня писаны.

- Сразу отвечать? - спросил Федор. - Или до вечера время есть?