Читаем Город клинков полностью

В галереях повисает гулкое молчание. Мулагеш разворачивается и уходит. Уже на пороге ее настигает чей-то тихий голос:

— Она сказала — в отпуске?

* * *

Мулагеш мрачно сидит в коридоре и ждет, когда окончится собрание. Галереи производят на нее странное впечатление: она чувствует себя внутри выбросившегося на берег кита, над головой у нее белые ребра крыши и хребет, увитый цветочным орнаментом. Громогласные выкрики, доносящиеся из зала, становятся рокотом волн, и потому ей кажется, что она действительно попала в брюхо какому-то подводному левиафану.

От скуки она начинает прохаживаться вдоль стен Галереи и посматривать, что тут выставлено. Очень похоже на какой-то музей. Она идет дальше по коридору, безразлично переводя взгляд с одного экспоната на другой. И сразу же понимает: это не просто предметы искусства.

Первый экспонат — большой округлый стоячий камень. Согласно аннотации, он был изрезан святым Жургутом, когда тот находился в состоянии экстаза. Камень словно пилой обработали, точнее, его рубили и рубили. Много раз подряд. Но он все равно не треснул.

Далее в аннотации говорится:

«Взяв в руки скованный Вуртьей меч, святой Жургут впал в экстаз, вошел в состояние совершенной битвы, и этот камень первый познал силу его клинка. Вуртьястанские клинки имели много применений, кроме собственно боевых действий: в летописях сказано, что древние вуртьястанские мечи могли разговаривать между собой, служа проводниками для мыслей и слов. Практически каждый житель древнего полиса обладал таким мечом, и многие записи свидетельствуют, что человек и оружие становились нераздельны. К несчастью, ни один вуртьястанский меч не дошел до наших дней».

— Тоже мне трагедия, — бурчит Мулагеш.

Однако это еще ничего, а вот при виде следующего экспоната ее охватывает смутная тревога.

Она останавливается и внимательно разглядывает эту вещь. И хорошо, что никого нет рядом, не хватало только заистерить перед всеми…

Следующий экспонат под стеклом — каменная маска на тонкой стальной спице. По сравнению с другими выставленными вещами маска кажется маленькой, правда, она выше и шире обычного человеческого лица. А еще она слишком круглая — а человеческий череп все-таки овальной формы. Но самое тревожное — это лицо: глаза маленькие и чересчур широко и низко посажены, над ними нависает огромный лоб со странным толстым рубцом посередине. Рубец переходит в крохотный, едва намеченный нос без ноздрей, а внизу — два ряда острых как иголки зубов, эдакая пародия на человеческий рот. По краям маленькие дырочки, через которые, вне сомнения, пропускали шнур, привязывая маску.

Впрочем, эта маска — не настоящая. Определенно. Но Мулагеш видела много рисунков и набросков, ибо эти маски до сих пор омрачают воспоминания сайпурцев. Маски — настоящие, сделанные из стали и кости — столетиями присутствовали в жизни сайпурцев. До самой Ночи Красных Песков.

Каждый сайпурец смертельно боялся проснуться и увидеть такое лицо за окном. Они были везде — на каждой дороге, реке и в каждом порту — бесстрастные лица, пристальные взгляды. Мулагеш рассказывали, что эти люди (если можно назвать людьми таких существ) надевали маски, отправлялись в сайпурские трущобы по ночам, когда все спали, и бросали в открытые окна металлические жетончики, похожие на монетки. Вот только это были не монетки, а кругляши, на которых были вырезаны те самые маски. Сайпурцы просыпались, обнаруживали ухмыляющиеся черепа величиной с ладошку — они лежали на полу, на столах, везде — и понимали, что им хотят сказать: «Мы были здесь. Вы — никто. Вы ничего не сможете от нас скрыть».

Тяжело дыша, Мулагеш смотрит на аннотацию:

«Глиняная реконструкция маски вуртьястанского адепта».

И больше ничего. Собственно, а что тут могло быть? Что можно еще рассказать о них…

— Это, конечно, не оригинал, — говорит Сигню за ее спиной.

Мулагеш разворачивается — да, вот она, быстро шагает к ней по залу.

— Да уж, мать твою, не настоящая, точно. Только настоящей нам не хватало…

— Они уже заканчивают, — говорит Сигню. — Бисвал и Рада вот-вот выйдут — вам недолго ждать. — Она останавливается, глядит на маску и спрашивает: — Генерал, а что вы видите, когда смотрите на эту вещь?

— Я вижу миллионы замученных и убитых, — отвечает Мулагеш.

Сигню хмыкает и кивает — мол, понимаю ваши чувства.

— Почему вы спрашиваете? А вы что видите?

— Культуру, в которой поклонялись смерти, — говорит Сигню, — и тех, кто смерть нес с собой. Их предков. Кстати, вуртьястанцы верили, что в того, кто возьмет в руку меч древнего адепта, переселится душа прежнего хозяина. То есть вы перестанете быть собой и превратитесь в него.

— Не очень-то приятно, хм.

— Да, для них меч был вместилищем души. Сделаешь это — и потеряешь свою душу навеки. Но мне рассказывали, что так поступали лишь от отчаяния. Но они восхищались не только предками. Они также уважали врагов, если враги того стоили. Вот почему сейчас, после вашей вспышки гнева, в зале настало полное умиротворение.

— Да? Вы хотите сказать, что я вам помогла?