Читаем Город без людей полностью

Окна двух комнат выходили прямо на улицу, а окна остальных смотрели на крышу небольшого двухэтажного дома, стоявшего во дворе. Сначала Омер вошел в одну из задних комнат, принадлежащую, очевидно, матери Гёнюль. Потом осмотрел соседнюю комнату, заставленную какими-то сундуками, заглянул в ванную. И всюду он чувствовал, как воздух с ароматом самой Гёнюль постепенно наполнял его светлой радостью, изгоняя вселившиеся в него робость и страх.

Собрав всю свою решимость, словно готовясь к прыжку, он вошел наконец в комнату Гёнюль.

Сердце его учащенно забилось, словно сейчас должна была открыться одна из самых сокровенных тайн.

Скромная железная кровать с латунными украшениями... Чистые накидки на подушках, искусно отделанные различными кружевами... Рядом — тумбочка с выдвижными ящичками. В углу — туалетный столик с зеркалом. У стены — небольшой, отполированный до блеска гардероб...

И какой-то удивительный нежный и пьянящий запах наполнял всю эту комнату.

Омер открыл дверцу гардероба. Там висели разных цветов и фасонов платья, которым в течение многих дней дано было свободно касаться и смело обнимать тело Гёнюль. Как неопытный вор, приблизился он к кровати, словно к святому алтарю в храме. Нерешительно протянул руку и заставил себя осторожно коснуться покрывала. Потом отодвинул от туалетного столика стул и сел рядом с кроватью.

В ящике тумбочки торчал ключ.

Омер не удержался и выдвинул ящик. Письма!.. Весь ящик был набит письмами, короткими и длинными, написанными на бумаге самых различных цветов. Неуверенно он взял одно из них. Внизу стояла его подпись! Воспоминания одно за другим стали всплывать из глубины прошедших лет.

Да, эти письма были написаны им. Тогда они оба были молоды. Все это были его письма. Знакомые строчки запрыгали у него перед глазами:

«Дорогая Гёнюль... Не прошло еще и двух дней, как мы расстались. Но я пишу тебе это письмо, охваченный невыразимой тоской и страстным желанием увидеть тебя вновь. Моя единственная... Как самые дорогие часы становятся бесполезными и непригодными, если снять с них стрелки, так и я становлюсь ни на что не способен, когда нет тебя со мной. И если я все же сумел что-то сделать сегодня, то только потому, что постоянно ношу тебя в своем сердце. Каждый смотрит на жизнь глазами своего горя и радости. Но, если ты меня любишь, ты обязательно должна мне верить, и именно поэтому ты не права, Гёнюль...»

Что же такое тогда произошло? Почему он ей так писал?.. Ему хотелось восстановить в памяти какие-то подробности, извлечь из бездны времени давно забытые события. Но они, очевидно, сгладились и потонули в памяти сердца, как обычно затягиваются временем даже самые глубокие сердечные раны.

Он взял другое письмо:

«Моя милая Гёнюль! Вчера вечером нас отпустили на час позже, и я не смог прийти в парк. Извини меня... Может быть, ты и на этот раз не ждала меня, как и в прошлую пятницу. Сам я постоянно нахожусь в плену разных сомнений и подозрений. И все же, несмотря на все это, я тебя люблю, и люблю так сильно, что даже на лекциях не могу думать о чем-либо другом... Не знаю почему, но я не могу ничего делать... Не могу и баста, а ведь мне так хочется чем-нибудь заняться. Скоро час, а спать все еще не хочется. Так, мечтая о тебе, я могу просидеть до утра...»

Темнело, становилось все труднее разбирать строки разноцветных писем. Но именно эти строки и наступающие сумерки снова перенесли его в недосягаемо далекий мир детства...

...Вечер. Отец еще не вернулся из своей конторки. Младший брат чем-то занят в своем углу. Старший ушел за водой в сад. Мать возится на кухне, склонившись над кипящими кастрюлями. Сам он только что вернулся из парка Гюльхане, и сейчас, умываясь под краном, боится даже прикоснуться мокрой рукой к лицу, хранящему еще следы поцелуев Гёнюль. До сих пор он ощущает на своих губах их аромат. Ему хочется поскорее нырнуть в кровать и, вдыхая этот аромат, сохранить его до самого утра...

Омер взял еще одно письмо: