Читаем Горький хлеб (Часть 2) полностью

- Помолись, старик, да за снедь принимайся.

- Голодное брюхо к молитве глухо, мил человек.

- А без молитвы грех. Видно, обасурманился во казаках?

- Животу все едино, - вымолвил Пахом и принялся за скудное варево.

- Ишь, еретик. А поведай мне, как басурмане своему богу молятся? полюбопытствовал холоп.

Пахом глянул на простодушно-глуповатое лицо Тимохи и высказал:

- Они молитвы без мяса не бормочут.

- Энто как?

- Поначалу мясо жуют, потом молятся. Кабы мне не постно трапезовать, а как в орде барашка съедать, тогда бы и тебе все поведал.

- Ишь ты, - ухмыльнулся Тнмоха и замялся возле решетки. - Одначе, занятно мне, казак.

Холоп загремел запором и заспешил наверх. Вскоре вернулся он в темницу и протянул скитальцу большой кусок вареной баранины, завернутой в тряпицу.

- На княжьей поварне стянул. Страху из-за тебя натерпелся. Ешь, старик, да борзей сказывай.

"И впрямь с дуринкой парень", - подумал Пахом, а вслух вымолвил:

- Долго тебе жить, мил человек.

Пахом не спеша поел, довольно крякнул, смахнул с рыжей бороды хлебные крошки, перекрестил лоб и произнес:

- А молятся басурмане так. Поначалу полбарана съедят, потом кафтаны с себя скидают, становятся друг против друга и по голому брюху дубинками постукивают да приговаривают: "Слава аллаху! Седин живот насытил и завтра того пошли".

- Чудно-о, - протянул, крутнув головой, Тимоха. - А дальше што жа?

- Опосля татаре вечером кости в костер бросают, а пеплом ладанку набивают. Талисман сей к груди прижмут, глаза на луну выпучат и бормочут, скулят тоненько: "И-и-иаллах, храни нас, всемогущий, от гладу и мору, сабли турецкой, меча русского, копья казачьего..." Вот так и молятся, покуда месяц за шатром не спрячется.

- А не врешь? - усомнился Тимоха.

- Упаси бог, - слукавил скиталец и, протянув холопу порожнюю чашку, вопросил:

- Болотниковы в темнице:

- Сидят. Кормить их три дня не ведено. Отощают мужики. Приказчик страсть как зол на смутьянов. До Леонтьева дня, сказал, не выпущу, словоохотливо проговорил Тимоха.

- А как же поле пахать? У Исая три десятины сохи ждут.

- Почем мне знать. Наше дело холопье - господскую волю справлять.

Пахом озабоченно запустил пятерню в бороду, раздумчиво крякнул и, когда уже холоп повернулся к решетке, решился:

- Покличь ко мне Мамона, парень.

- Недосуг ему. Дружину свою собирает беглых крестьян по лесам ловить.

- Скажи пятидесятнику, что Пахом ему слово хочет молвить.

- Не придет. Пошто ему с тобой знаться.

- Придет, токмо слово замолви. А я тебе опосля о казачьем боге поведаю.

- Ладно, доложу Мамону Ерофеичу. Токмо не в себе чегой-то пятидесятник, - пробурчал Тимоха и удалился из темницы.

Княжий дружинник заявился в застенок под вечер. Поднял фонарь над головой и долго, прищурив дикие разбойные глаза, молча взирал на скитальца. Опустив цыганскую бороду на широкую грудь, тяжело и хрипло выдавил:

- Ну-у!

"На царева палача Малюту Скуратова, сказывают, пятидесятник схож. Лютый мужик. Младенца задушит - и оком не поведет", - пронеслось в голове Пахома.

- Не ведал, что снова свидеться с тобой придется, Думал, что князь тебя давно сказнил за дела черные.

- Рано хоронишь меня, Пахомка. Седня о тебе за упокой попы петь зачнут.

- Все под богом ходим, да токмо поскриплю еще на этом свете и волюшку повидаю.

- В тюрьму двери широки, а обратно узки, Пахомка. Молись богу да смерть примай.

- Не тебе, злодею, меня судить. Я человек княжий.

- Раньше бы князю на меня доносил. Теперь припоздал. Скажу князю, что ты его мерзкими словами хулил. Простит он меня за бродягу никчемного. Пощто ему мужик захудалый.

- Черная душа у тебя, человече. Десятки невинных людей загубил. Не простит тебе бог злодеяния, особливо за княжну юную...

У пятидесятника при последних словах узника затряслась борода. Он невольно оглянулся назад и зло прохрипел:

- Замолчи, сатана! Прощайся с белым светом.

- Я смерти не боюсь. Много раз близко ее видел, когда с крымцами да ногаями6 в ратном поле бился. Да только и тебе нонче не жить.

- Мой век еще долгий, Пахомка.

Аверьянов поднял на пятидесятника голову, сверкнул очами.

- Закинь гордыню, Мамон. О душегубстве твоем еще один божий человек ведает. Уговорились мы с ним: коли погибну от твоей руки - потайные грамотки на княжьем столе будут.

Мамон отшатнулся от узника, лицо его перекосилось, рука с пистолем опустилась.

- Нешто столбцы те сохранились?

- Столбцы в ларце, а ларец и по сей день в заветном месте лежит. Хранит его божий человек.

Пятидесятник метнулся к скитальцу, схватил его своими ручищами за горло.

- Кто-о-о? У ково грамотки, сатана?

- Смерть приму, но не выдам, - твердо вымолвил Пахом, отталкивая пятидесятника.

Мамон отпустил старика, скрипнул зубами, рванул ворот рубахи и опустился на каменные ступеньки. Долго молчал. Затем, пожевав губами, спросил:

- Отчего при князе смолчал?

- О том мне знать, - уклончиво отозвался Пахом.

- Хочешь я тебе денег дам? Десять рублев7 отвалю.

- Твоих денег мне не надо. Они кровью мирской залиты.

- У-у, дьявол! - злобно воскликнул Мамон. - Пош-то звал?

- Страда идет, хлебушек надо сеять. Отпусти меня и Болотниковых из темницы.

- А язык свой на замок запрешь?