Читаем Горькая судьбина полностью

Чеглов. Что я пью и очень много, это величайшая истина; но чтобы эта женщина поощряла меня к тому, это новая, низкая клевета ваших барынь-вестовщиц, – так и скажите им!

Золотилов. То-то, к несчастию, не клевета, а сущая истина, в которой, впрочем, и обвинять тебя много нельзя, потому что в этой проклятой деревенской жизни человеку в твоем возрасте, при твоем состоянии, с твоим, наконец, образованием, что тут и какое может быть занятие?

Чеглов. А какое же, по вашему мнению, я в городах мог бы найти себе занятие?

Золотилов. Во-первых, ты должен был бы служить. Не делай, пожалуйста, гримасы… Я знаю всех вас фразу на это: «Служить-то бы я рад, подслуживаться тошно!» Но это совершенный вздор. Все дело в лености и в самолюбии: как-де я стану подчиняться, когда начальник не умней, а, может быть, даже глупее меня! Жить в обществе, по-вашему, тоже пошло, потому что оно, изволите видеть, ниже вас.

Чеглов. Действительно ниже!

Золотилов. Положим так; но вот ты закабалился в деревню; занялся ли по крайней мере хозяйством тут?

Чеглов. Так хозяйничать, как вы, я не могу!

Золотилов. Что ж ты можешь после того делать? Заниматься только любовью к прекрасной поселянке? Но хуже всего, что и в этом положении, когда оно начинает тебе казаться несколько щекотливым, ты, чтобы заглушить в себе это, предался еще худшему пороку и, по твоему слабому здоровью, совершаешь над собой решительное самоубийство… Не ты первый и не ты последний из молодежи пример тому, – поверь ты мне: я вот теперь третье трехлетие служу предводителем и на каждом шагу вижу, что как только дворянин приблизил к себе подобную госпожу, из этого сейчас же все является: и пьянство, и домоседство, и одичалость. Собственно говоря, господи боже мой, ни я, ни сестра твоя ни слова не говорим про твою связь: имей их хоть двадцать, но только смотри на это иначе.

Чеглов (с горькой улыбкой). Как же это иначе, вот этого я не понимаю?

Золотилов. А так, как все смотрят. И чтоб успокоить тебя, я приведу свой собственный даже пример, хоть это и будет не совсем скромно… (Вполголоса.) Я вот женатый человек и в летах, а, может быть, в этом отношении тоже не без греха; однако чрез это ни семейное счастие наше с твоей сестрой не расстроено, ни я, благодаря бога, не похудел, не спился, и как-то вот еще на днях такого рода особа вздумала перед женой нос вздернуть, – я ее сейчас же ограничил: знай сверчок свой шесток!

Чеглов. Ну, вы можете смотреть и понимать, как знаете, а я смотрю… Постой, однако, там кто-то есть… Шороху каждого боюсь, – вот мое положение!.. Кто там?

Те же и бурмистр.

Бурмистр (показываясь). Я-с это!

Чеглов (с беспокойством). А, Калистрат, здравствуй! Что ты?

Бурмистр. Да так, ничего-с, доложить только пришел: Ананий Яковлев там из Питера сошел.

Чеглов. Да, знаю! Ну что же?

Бурмистр (почесав голову). Оченно уж безобразничает. Баба-то со мной пришла: урвалась как-то…

Чеглов. Ах да, позови ее… (Хватает себя за голову.) Господи боже мой!

Бурмистр (наклоняя голову за двери). Ступайте!.. Что? Да ничего, полноте!

Чеглов. Что она?

Бурмистр. Робеет войти-то… «Чужой, говорит, господин тут».

Чеглов. Ничего, Лиза, поди!.. Это брат мой: он все знает.

Золотилов. Не стыдись, любезная, не стыдись… Люди свои.

Лизавета робко показывается.

Чеглов (дотрагиваясь до ее плеча). Ну, поди, садись!.. Что твой злодей?

Лизавета (садясь и опуская руки). Что, барин? Известно что!

Чеглов. Что же такое?

Лизавета. Собирается тиранить. Пропала, значит, моя головушка совсем как есть!

Чеглов. Говорила ли ты ему на меня, что я во всем виноват?

Лизавета. Говорила… пытала ему по вашим словам лгать, так разве верит тому?

Золотилов (Лизавете). Каким же это образом он тиранить тебя хочет? (Чеглову.) Elle est tres jolie.[1]

Лизавета. Не знаю, судырь… Только то, что оченно опасно, теперь третью ноченьку вот не спим: как лютый змей сидит да глядит мне в лицо, словно умертвить меня собирается, – оченно опасно!

Чеглов. Это ужасно, ужасно!

Бурмистр. Как же это может он сделать? Владимирка-то у нас указана про всех этаких, – знает то.

Лизавета. Что ему то?.. Кабы он был человек легкий: сорвал с своего сердца, да и забыл про то; а он теперь, коли против какого человека гнев имеет, так он у него, как крапива садовая, с каждым часом и днем растет да пуще жжется.

Золотилов. Скотина какая, скажите!

Чеглов разводит только руками.