Наконец я решился заглянуть в контейнер. Хотя смотреть на Ник в крематории оказалось нелегко, я не жалел, что сделал это. У меня теперь был ее последний образ, который я мог хранить в памяти и который обозначил черту между живой и мертвой Ник. Иногда полезно смотреть в лица покойников.

Я подумал, не спросить ли у Велоурии, могу ли открыть контейнер, но потом сказал себе: внутри мой отец, и кто, как не я, имеет право нарушить его последний сон. Я осмотрел дверцу. Некоторые современные контейнеры имели электронные замки, но тут был обычный замок старого образца, ни кода, ни ключей не требовалось. Я медленно повернул колесико. Дверца со скрипом открылась, с шипением вышел холодный воздух, затем платформа подалась вперед на несколько дюймов и с содроганием остановилась.

Я вытер пот со лба, распахнул дверцу и потянул на себя платформу. Она сначала сопротивлялась, затем легко скользнула вперед, обдав меня волной белого ледяного газа и заставив закашляться и отвести глаза. Когда оправился, я принялся руками разгонять туман. И затаил дыхание, ожидая увидеть лицо своего отца.

Туман рассеялся. Остались лишь небольшие белые завитки. Когда же и они растворились…

Ничего. Контейнер оказался пуст.

Я замер, размышляя, не могло ли тело соскользнуть на пол или остаться внутри. Наклонился и заглянул внутрь. Ничего. На полу тоже. Я потрогал боковины контейнера, но они оказались цельными.

Я попятился, но тут заметил листок бумаги на том месте, где должен был находиться мой отец. Аккуратно сложенный вдвое, листок стоял домиком. Взяв его, я отступил назад; в мозгу моем метались и сталкивались одновременно множество мыслей. Я еще раз заглянул в контейнер, как будто мог раньше не заметить труп, затем дрожащими пальцами развернул листок и прочитал два коротких слова, написанных черным фломастером: УШЕЛ ОБЕДАТЬ.

Часть третья. Отрезанная голова человека

11

Следующие несколько часов я неприлично скандалил. Я поставил на уши Велоурию и ее начальника, зацепив также одного из менеджеров, которому не повезло попасться мне на глаза. Я рвал и метал. Угрожал. Даже вытащил пистолет и помахал им над головой наподобие индейца, размахивающего томагавком. В конечном счете утихомиривать меня обязали моего старого приятеля доктора Сайнса. Тот пытался увести меня в отдельную комнату, но я отказывался двинуться с места. Мне в голову пришла дикая мысль, что в мое отсутствие местные пройдохи в белых халатах сунут в контейнер с именем моего отца чье-нибудь тело.

– Трупы теряются постоянно, – вздохнул доктор Сайнс, предлагая мне сигарету. Я отказался, и, пока он закуривал, группка врачей и медсестер, собравшихся посмотреть, как летают искры, начала потихоньку рассасываться. – Ничего особенного.

– Там был мой отец!

– Отец, – заметил Сайнс, листая досье, – которого вы до сегодняшнего дня ни разу не навестили.

– Я не знал, что он здесь, – проворчал я.

Сайнс, явно не страдавший сочувствием, заметил:

– Если собственный сын не интересовался его местонахождением, вам не стоит удивляться, что и мы такого интереса не проявили.

– Вам платят, чтобы вы этот интерес проявляли!

– Нет, – возразил доктор. – Нам платят, чтобы мы принимали тела и помещали их в контейнеры. Если нас просят позаботиться о теле, мы это делаем, в противном случае – как повезет.

– Кому повезет?

Сайнс спросил, можно ли задвинуть платформу и закрыть дверцу отцовского склепа. Бросив последний взгляд на пустой контейнер, я положил записку на платформу и кивнул. Закрыв контейнер, доктор негромко продолжил:

– Стащить труп могли самые разные люди. Например, ваши коллеги. Гвардейцы появляются здесь довольно часто и увозят один или два трупа.

– Зачем?

– Тут вариантов множество. С трупом можно самые разные вещи проделывать. Гвардейцы не мои подчиненные. Так что выясняйте сами. Есть еще врачи – я этого никогда не заявлю публично, – которые обращаются с трупами гораздо более вольно, чем полагается. Там, снаружи, мертвое тело – редкий товар. Если одному из моих коллег требуется мертвец для экспериментов, он забирает мертвеца. Не надо заполнять никаких форм, отвечать на вопросы, если только у тела нет особой сохранной грамоты – к таким останкам никто никогда не прикасается.

– Мерзость… – пробормотал я.

– Что, если один из таких врачей найдет лекарство от рака? – Сайнс улыбнулся. – Но давайте не будем об этом. Мне кажется, записка исключает вмешательство профессионала – патологоанатомы не обременены чувством юмора. Значит, постарались гвардейцы или кто-то из служащих Холодильника.

– Медсестра?

– Медсестры, грузчики, сторожа, технический персонал, работники столовой – выбирайте сами.

– Зачем кому-то из них труп?

– Включите воображение. – Сайнс хмыкнул. – Одному очень хочется, чтобы о нем говорили на вечеринке, другой вздумал напугать до смерти дорогую старенькую бабушку или захотел отрезать голову и использовать ее вместо шара в боулинге. Могу продолжать до бесконечности.

– Как можно сузить круг вариантов? – поинтересовался я.