Читаем Горизонты полностью

Дед мой держал двух лошадей и гонял ямщину, отвозил в разные стороны уезда богатых седоков. Хотя и платили неплохо, но жил он небогато. Много денег брала водочка. Приучили седоки. Бывало, бабушка упрекнет: «Старик, приберег бы деньги на черный день», а он в ответ: «Богатыренки не копят деньги, потому богаты они не золотым рублем, а душой праведной». Это мне нравилось, значит, и дед не любит золото, от которого только одна беда. Был он щупленький, с темной клочковатой бородкой, неулыбчивый, с крутым характером. А в дому — четыре дочери и ни одного парня. Старшая, Юлья, и была моя мать. Девок он держал в строгости, как говорят, выходу в люди не давал. «Как-то случилось такое, — рассказывала мать, — увез седока тятя, да скоро обратно вернулся. А мы все, голубушки, не спросясь, ушли было на пляску в свою же деревню. Слышим, колокольцы звенят. Сжалось сердце: тятя ведь едет! Побежали домой, да опоздали. Стукнулись в двери. Он вышел и сказал: «У кого просились, пусть тот и открывает», — и ушел. Стояли сестры с час, а то и больше, в легких кофточках, все перемерзли. Мать не утерпела, вышла, шепнула: идите, мол, через сеновал. Так и перебрались в избу, хорошо, что тятя уже спал, а то бы и тут несдобровать».

Как-то дед возвращался из поездки в Устюг, зашел в избу, закашлялся. Сунул мне в руки калач, кинулся на лавку и снова зашелся в кашле.

Я лежал на полатях, лизал гостинец и смотрел на деда. Старик был уже не тот, каким я видел его раньше. Ведь богатыренком звали. А тут как-то сразу осел, съежился.

Поставил он перед собой стул, положил на спинку его подушку и, навалившись грудью, так и спал. Да какое там спал, всю ночь прокашлял. Таким я его и запомнил.

Умер дед в тот же год, перед пасхой. Умер как-то неожиданно, говорили, что с испугу да с тоски ушел старик на тот свет.

Младшая дочь его, моя тетка Лида, была на выданье. Годы стояли тяжелые. Только кончилась гражданская война. Потребовалось подвенечное платье, а купить негде. Тогда много ходило разных меновщиков, кто с чем: с ситцем, с мылом, со спичками. Ходили и выменивали хлеб. Однажды пришел к деду какой-то мужик и показал отрез на платье.

— Сколь за это?

— За пуд жита отдам.

Обменялись. Начали платье шить. Только через несколько дней мужика будто бы схватили. «Где хлеб брал?» Он и указал на деда. Тут уж приступили к нему.

— Ты гражданин Богатыренков?

— Я… только я-то Шубиным значусь.

— Ишь, двойную фамилию носишь… Твое зерно?

— Мое… не отказываюсь.

— А мануфактура где?

— Шью девке платье на свадьбу.

— Реквизуем и платье, и хлеб. Судить за спекуляцию будем.

Струхнул дед, раньше на медведя ходил, а тут прослезился: ужель на старости-то лет за решетку? Затосковал, да так и не встал.

Перед пасхой принесли повестку, вызывали деда Богатыренкова в суд. А он в углу, под иконами, в гробу лежит…

— Поспешил убраться со стыда, — пояснила бабушка пожарская и выпроводила из избы человека с повесткой. — Хоть дома умер, молодец старик…

5

О другом деде, Павле Дмитриевиче, я расспрашивал бабушку, где да где этот дедушка.

— А где, иди вон гляди — сидит в горнице.

В наших лесных краях дома строили большие, чаще всего пятистенки. У нас тоже был пятистенок: попереду стояло две избы, одна звалась летней (в ней жили летом), а другая солидно — горницей. Горница была холодная, с одними летними рамами. Зимой использовали ее как кладовую — там лежали и мои книги, а летом в прохладе пили чай и принимали гостей по престольным праздникам: в троицу да осенью — в егорьев день. Была еще третья изба — зимовка: она вклинивалась между горницей и хлевом. Обычно на зиму переходили жить в зимовку, чтобы выморозить тараканов в летней избе и вернуться обратно к пасхе.

Когда бабушка сказала о деде, что он сидит в горнице, я удивился и тотчас же побежал, чтобы познакомиться с ним. Все углы осмотрел, даже заглянул за печь, а деда, однако, не нашел. Мне почему-то стало страшно: вдруг он тут, а я его не вижу.

— Дурачок, да ведь на карточке он, — и бабушка сама пошла в горницу, сняла со стены фотографию и ткнула в нее пальцем.

— Ишь в пальте-то сидит, будто купец, прости господи…

— А какой купец?

— А торгуют которые.

— И дедушка торговал?

— Как же, торговал… тараканами…

Я вгляделся в деда, широколобого лысого старика с окладистой бородой. Над глазами нависли тяжелые веки, из-под которых дедушка добродушно и пытливо разглядывал меня. Верно, как купец: в сером богатом пальто, в ботинках, брюки навыпуск. Большие руки с растопыренными пальцами устало покоятся на коленях.