Читаем Горизонты полностью

— А дальше чего… Вернулся Оля домой, спрашиваю соколика, где гармошка. Ведь не дешево стала, целую корову с рогами в ту гармонь вгрузили. А он: у дяденьки, мол, оставил. Нет, думаю, не у дяденьки голосок-то за озером звенел. Встала да и пошла гармошку искать. Подхожу к крылечку тому, верно, парень уснул. А гармошки и след простыл. Не иначе, как Степа Орефьич, думаю, подобрал. Он хоть был и женатый, а все около парней крутился, стоит услышать гармошку, тут как тут. Прихожу к Орефьичу, а жена его как бросится на меня, чего, мол, холостяки ходят, от законной жены сманивают. Она ведь зубастая, в Питере была. Поднялась на чердак, возьми да прямо оттуда и грохни Олину-то гармонь. Загремела гармошенька наша по лесенке. Ну, думаю, один ремешок останется. Взяла в руки гармошку, растянула мехи — слышу, поет. Спасибо, мол, Аграфена-голубушка, сохранила гармонь, не отвернула ей голову.

— Какую голову?

— Чудной ты, не смыслишь, что ли? Голоса-то где заложены? В голове ведь…

Бабушка замолчала и, что-то вспомнив, опять горестно завздыхала.

— А где теперь-то гармонья, бабушка?

— Продали, как стали заводить Чалка, все в лошадушку и упрятали.

— Вот бы мне такую.

— Вырастешь, куплю и тебе, — охотно пообещала бабушка. — Без матери куплю, на свои денежки. Скопила малость, в бурачке вон катеринки лежат… Есть там и других царей. Хоть мать у тебя и говорит, что пропали денежки, только не верю я. Катеринки — те не пропадут. Те еще наберут себе силу…

— А ты мне их покажи, бабушка.

— Не изорвешь? Ловко с ними надо… Вымой руки, а потом уж прикасайся.

Я вымыл руки. Бабушка откуда-то принесла берестяной туесок, осторожно открыла его. С трепетом вытянула оттуда тряпицу, в которой лежали драгоценные бабушкины катеринки. Я взял в руки хрустящую, с цветными разводами по краям, бумагу. Всю половину ее занимала здоровенная женщина.

— Тетка-то жирная какая! — не удержавшись, удивленно воскликнул я.

— Что ты, греховодник, это Катерина-то и есть, — и выхватила у меня из рук дорогую бумагу. — В других царей не верю, а в Катерину верю… Березы-то на тракту чьи? То-то и оно…

Бабушка торопливо собрала старые деньги, осторожно завернула в тряпицу, перевязала ее нитками и снова опустила в туесок.

— Не ходи за мной, — и унесла туесок в секретное от всех место.

С тех пор я часто думал о гармонии. Есть соловейко, есть конь, да еще будет гармошка с колокольчиками, как у Оли Бессолова.

Я понял, что у бабушки на гармонь не хватает денег. Надо бы найти их, а где возьмешь? Мамка-то одна работает.

Как-то мы с Колей побежали на реку купаться. Бежали по тропинке, пересекавшей овсяное поле. Овес уже звенел своими сережками. Поле было большое и обнесено изгородью с воротами, которые стояли на тракте. Дорога тянулась по обрывистому берегу реки. В половодье ее обрывало, и каждый год дорогу торили заново. Здесь много ездило людей. Одному из них мы открыли ворота, и он кинул нам по медной монетке. Мы удивились и обрадовались. Прикинули: день-другой посидеть бы, сколько можно заработать… Как раз, чай, хватило бы на гармошку… Общую гармошку купили бы. И мы с Колей сели к воротам. Вскоре совсем осмелели. Как только подъезжал кто-нибудь, мы открывали ворота, становились к ним и просили денег. Но река все же тянула нас, и мы решили сидеть поочередно: один убегал купаться, другой сидел у ворот. Однако продолжалось это недолго. Как-то я отводил свою очередь. Подъехал какой-то усатый дядька. Открыл я ему ворота и прошу денежку. Он вылез из тарантаса, сунул мне в руку монету и начал расспрашивать, чей да откуда? Расспрашивает, а сам ухмыляется. А потом взял меня за руку и в тарантас повел. Я было заупрямился, а он говорит, ничего, мол, прокатись со мной.

— Так вот, паренек, ты слыхал о капиталистах? — усадив меня в тарантас, начал он издалека.

— Нет, не слыхал, — признался я.

— Это такие люди, которые фабриками да заводами владели…

И пошел рассказывать, как эти самые капиталисты наживались на чужом труде. А потом заговорил о деревенских кулаках-мироедах. Молотилки, мол, имеют да маслобойки. А для чего? Чтобы закабалить других.

— А ты, гляди-ка, воротами завладел, — вдруг неожиданно упрекнул он меня. — Завладел да и выколачиваешь деньги. Значит, тоже…

— И я, что ли, этот самый мироед-то?

— Навроде так, — ответил усач.

Мне стало стыдно. Я взглянул в сторону, а церковь-то кладбищенская рядом. «Далеконько же он меня увез», — с тоской подумал я. Да вдруг как зареву.

Тут уж и он испугался, усатый-то.

— Вот что, мальчик. Реветь не стоит, а подумать о жизни надо. Это тебе вперед наука. Ворота открывай, а денег за это не бери…

Я, не дослушав, выскочил из тарантаса и сколько есть мочи, бросился бежать. Бегу да оглядываюсь, не гонится ли за мной усач. Прибежал запыхавшийся к воротам. Коля тут уж, дожидает меня. Ты, мол, зачем убежал? Рассказал я ему об усаче. Подумали, подумали мы и решили: надо бросить это выгодное дело, чтоб не обзывали нас капиталистами.

Дома мы ни о чем не сказали, но с тех пор ворота эти обходили стороной. И купаться стали на Юг-реке в другом месте.

10