Читаем Горе от ума? полностью

Наряду с такими возвышенными беседами, бывали у нас и другие, в совершенно другом роде. Мы оба любили всё таинственное, сверхъестественное и на эту тему могли говорить также без конца, рассказывая друг другу всякие чудеса, слышанные нами от очевидцев, или из вторых и третьих рук, или даже вычитанные нами из книг…

1 июня, в самый Троицын день, мы были вместе у обедни. Спасаясь от нестерпимой духоты, мы пробрались на хоры, а затем вышли на крышу храма, откуда открывался на окрестности Дубровиц чудный вид, который я давно обещала показать ему.

Я села на порог у самой двери, а Владимир Сергеевич стоял в трёх шагах от меня на самом краю крыши, да еще поставив ногу на низкую балюстраду. Было прохладно, дул очень свежий ветер. Боясь, чтобы он не простудился, я предложила вернуться на хоры.

– Нет, нет! – проговорил Владимир Сергеевич.

И вдруг нежданно-негаданно он сказал мне, что любит меня и просит меня быть его женой.

Как это ни странно, но за всё время нашего знакомства мне и мысли о любви не приходило в голову. Я была поражена, ошеломлена. Я растерялась.

Я видела перед собой его бледное взволнованное лицо, его глаза, устремлённые на меня с выражением тревожного ожидания, и в то же время сама была охвачена чувством страха, что он вот-вот может сорваться вниз…

Я что-то пролепетала, сама не знаю что.

Он настаивал на категорическом ответе.

Я ответила да, и в этом моя глубочайшая вина перед ним. Но в эту минуту я об этом не думала, да и не знаю, думала ли о чём-нибудь.

Народ стал выходить из церкви, мы тоже сошли вниз.

Дома мы застали гостей, целый класс лицеистов, товарищей брата Володи.

Весь день все были заняты этой шумной компанией. Владимир Сергеевич тоже занимался молодежью, смеялся с ними, шутил, был необычайно весел, вид у него был счастливый…

Однако, когда на другой день мы встретились, вся моя решимость исчезла: у него был такой радостный, сияющий вид! За завтраком он передал мне соль, и кто-то сказал, что передача соли ведёт к ссоре. Он внезапно побледнел так, что даже губы у него побелели. Где же, как тут говорить?..

Но вот он уехал на два дня в Москву… Как только он приехал, я позвала его на Деснинскую скамейку, где мы оба любили сидеть, и разом, сама не знаю как, сказала ему всё. Я чувствовала, что делаю какое-то зло, но поступить иначе я уже не могла. Сама я очень страдала и плакала горючими слезами».

Зная подобные факты, вряд ли можно всерьёз утверждать, будто у Соловьёва были приступы психического расстройства, связанного с галлюцинациями, переходами в изменённое состояние сознания… Впрочем, подобные переходы могли временами происходить в результате употребления спиртных напитков.

Он, безусловно, был весьма оригинален, отличаясь от большинства интеллектуалов умом и характером. Но отличался тем, что приближался к идеалу интеллигента: не был озабочен бытовой суетой, поглощающей и опошляющей душу человека, имея безграничные интеллектуальные и весьма ограниченные материальные потребности. Он беспечно относился к деньгам. Мечтал о нравственном и умственном прогрессе человечества, писал философские трактаты, лирические стихи, публицистические статьи…

«Но эта внутренняя и внешняя духовность, – отмечал А.Ф. Лосев, – удивительным образом совмещалась у него с весёлым нравом, с постоянной шутливостью, с любовью к своим и чужим анекдотам, с шуточными произведениями, занимающими далеко не последнее место в сборнике его стихотворений».

Даже зловещий образ смерти не вызывал у него уныния. Вот его эпитафия самому себе:

У него и в стихах философских, так же как в поэме «Три свидания», глубокомысленные проблемы представлены остроумно: