Читаем Голый завтрак полностью

Сквозь него с ревом проносится товарняк, гудит гудок…. свисток парохода, сирена, шутиха взрывается над маслянистыми лагунами… Грошовая галерея открывается в лабиринт грязных картинок… церемониальная пушка бухает в гавани…. вопль проносится по белому больничному коридору… наружу вдоль широкой пыльной улицы меж пальм, со свистом через пустыню словно пуля (крылья стервятников шелестят в сухом воздухе), тысяча мальчиков кончает одновременно в уборных, в унылых сортирах публичных школ, на чердаках, в подвалах, в штабах, устроенных на деревьях, на чертовых колесах, в заброшенных домах, известняковых пещерах, лодочных станциях, гаражах, сараях, на продутой ветрами щебенке пригородов за глиняными стенками (вонь засохших экскрементов)… черная пыль садится на тощие бронзовые тела… обтрепанные штаны спадают на потрескавшиеся босые ноги в крови… (место, где стервятники дерутся за рыбьи головы)… у лагун в джунглях, злобная рыба пытается схватить белую сперму, плывущую по черной воде, песчаные мухи кусают бронзовый зад, макаки-ревуны будто ветер в деревьях (земля великих бурых рек, по которым плывут целые деревья, ярко-окрашенные змеи в ветвях, задумчивые лемуры наблюдают за берегами своими печальными глазами), красный самолетик выписывает арабески в синей субстанции небес, бьет гремучая змея, кобра отпрядывает, раздувается, выплевывает белый яд, жемчужные и опаловые щепки опадают медленным молчаливым дождем сквозь воздух, чистый. словно глицерин. Время скачет сломанной пишущей машинкой, мальчики уже старики, молодые бедра подрагивающие и подергивающиеся в мальчишеских спазмах,обмякают и вянут, накинутые на стульчак сортира, скамейку в парке, каменную стенку в лучах испанского солнца, продавленную постель меблирашки (снаружи краснокирпичная трущоба в ясном зимнем свете)… подергиваются и дрожат в своем нечистом исподнем, нащупывая вену в ломоте утра, в арабском кафе, бормоча и пуская слюни – арабы перешептываются "Меджуб" и бочком отодвигаются подальше – (Меджуб – особый сорт мусульманского религиозного безумца… зачастую страдающего эпилепсией среди прочих расстройств). "Мусульмане должны получать кровь и молофью…. Видите, видите, где кровь Христа струится в постоянстве спермы," завывает Меджуб…. Он восстает, вопя, и черная кровь бьет плотной струей из его последней эрекции, бледно-белая статуя, стоящая так, словно он переступил одним махом Великий Забор, влез внутрь, невинный и спокойный, как мальчишка перелез бы через ограду поудить рыбу в запретном пруду – через несколько секунд он поймает огромного сома – Старик выскочит из маленькой черной хижины, матерясь, с вилами, и мальчишка рванет, хохоча, по полям Миссури – наткнется на красивый розовый стрелолист и на бегу сорвет его летящим захватом юной кости и мускулов – (его кости растворяются в поле, он лежит мертвый под деревянным забором с дробовиком под боком, кровь из мерзлого красного рта сочится на зимнее жнивье Джорджии)…. Сом вздымается у него за спиной…. Он подходит к забору и перекидывает сома в траву, запятнанную кровью… рыба лежит, извиваясь и хватая ртом воздух – сигает через забор. Он хватает сома и несется вверх по сбитой в камень красной грунтовке меж дубов и хурм, сбрасывающих красно-коричневую листву в ветреный осенний закат, зеленую и плакучую в летнюю зарю, черную на фоне ясного зимнего дня… Старик изрыгает проклятья ему вслед… зубы вылетают у него изо рта и свистят над головой мальчишки, он порывается вперед, жилы на шее туги, как стальные обручи, черная кровь бьет одним плотным сгустком через забор, и он падает бесплотной мумией у лихорадочного синеголовника. Чертополох прорастает в его ребрах, в его хижине бьются окна, пыльные осколки стекла в черной шпатлевке – крысы носятся по полу и мальчишки сдрачивают в темной затхлой спаленке летними днями и жуют ягоды, выросшие на его теле и костях, рты извожены лилово-красными соками….

Старый торчок отыскал вену… кровь распускается в пипетке, словно китайский цветок… он догоняется героином, и мальчишка, сдрочивший пятьдесят лет назад, сияет, безупречный, сквозь измученную плоть, наполняет уборную сладким ореховым духом молодой мужской похоти….

Сколько лет нанизано на иглу с кровью? Руки обмякли на коленях, он сидит, глядя наружу, в зимнюю зарю, вычеркнутыми глазами мусора. Старый педик извивается на известняковой скамейке в Чапультепек-Парке, пока индейцы-подростки проходят мимо, закинув руки за шеи друг друга, за талии, напрягая свою умирающую плоть, дабы та заняла юные ягодицы и бедра, тугие яйца и брызжущие хуи.

Марк и Джонни сидят лицом друг к другу, в вибрирующем кресле, Джонни насажен на хуй Марка.

"Все готово, Джонни?"

"Врубай."