Читаем Голые среди волков полностью

– Ну хорошо, – сказал он, – допустим, его взял Кремер. Куда бы ребенка ни унесли и кто бы это ни сделал, малыша больше нет, он исчез… Но я должен вам кое-что сказать. – Бохов приложил руку к груди. – Во мне многое изменилось. Мое сердце, товарищи… –    Он боролся с собой, не решаясь сделать признание. – Когда меня сюда доставили, я сдал свое сердце вместе со всеми пожитками на вещевой склад. Оно мне казалось бесполезной и опасной вещью. Здесь оно было ни к чему. Я думал, что сердце делает человека слабым, мягким, и я никак не мог простить Гефелю, что он… –    Бохов задумался. – Я представляю в ИЛКе немецких товарищей, а кроме того, отвечаю за интернациональные группы Сопротивления. Вы доверили мне эти обязанности. Значит, я хороший товарищ, не так ли?.. Нет, я плохой товарищ! – Он протянул руки, как бы отметая возражения. – Я хотел, чтобы вы это знали! Вы должны знать, что я был высокомерен. Возомнил, будто я умнее других. А это оказалось самомнением и жестокостью. Бездушной жестокостью! С тех пор как ребенок появился в лагере и все больше людей своими сердцами возводят защитный вал вокруг его маленькой жизни… Гефель, Кропинский, Вальтер Кремер, Пиппиг с товарищами, поляки-санитары из шестьдесят первого, вы сами, тот неизвестный… с тех пор, как все это началось, товарищи, и никакой Клуттиг или Райнебот не в силах пробить этот вал, мне стало ясно, что я плохой товарищ, ясно, как мы сильны, несмотря на унижение, ясно, что Гефель и Кропинский сильнее самой смерти.

Бохов окончил свою исповедь. Все молчали, потрясенные. Богорский уронил голову на грудь, казалось, он спит. Взволнованный Прибула на коленях подполз к Бохову, обнял его и заплакал у него на плече. Бохов прижал к себе молодого поляка.

За стенами была мертвая тишина. Тревога придавила лагерь.

Выждав, пока Прибула успокоится, Бохов освободился из его объятий.

– Мы должны принять решение, – сказал он. – Но сначала надо хорошенько подумать: есть ли возможность спасти сорок шесть товарищей! Верно, Леонид, нам надо их спасти?

Богорский, словно очнувшись, поднял голову.

– Так и я думаю, – просто ответил он. – Я должен был заглянуть в наши сердца, где глубоко запрятаны мужество и человечность. Сорок шесть товарищей не должны умереть. Они должны жить! Или умереть вместе с нами. Так я считаю.

– Я тоже об этом думал, – признался ван Дален. – Если они умрут, то… –    Не договорив, он молча кивнул Богорскому, а затем решительно продолжал: – Мы поставим сорок шесть товарищей под защиту ИЛКа! Мы их спрячем! Многих можно укрыть в лазарете. Остальных устроим в лагере. Тайных нор здесь достаточно.

– А потом? Что будет потом? – спросил Кодичек вовсе не из страха – он был просто озабочен.

Однако Прибула понял его неверно.

– Ты хотеть быть трус? – крикнул он.

Бохов обнял поляка за плечи.

– Юный польский друг! Разве мы трусы, если проявляем осторожность?.. Да, товарищи, сорок шесть ИЛК берет под свою защиту! Мы их не выдадим!

– Десятерых я устрою в лазарете, – пообещал ван Дален. – Сделаем им уколы, повышающие температуру, и они ничем не будут выделяться среди больных.

– Почему бы не спрятать всех сорок шесть в нашей яме? – спросил Кодичек. – Там места хватит.

– Нет, – возразил Богорский. – Когда горсть песка лежит кучкой, ее можно убрать одним взмахом лопаты. Нужно рассыпать песок, тогда его не соберешь. Спрятать в лазарете можно не больше двух, остальных надо разбросать по лагерю.

– А если все-таки кого-нибудь найдут? – спросил Кодичек. – Неужели отдать его на произвол судьбы?

– Мы никого не отдадим, – ответил Бохов. – До сих пор мы всегда лишь обходили опасности. Это было хорошо, очень хорошо. Мы умели умно и ловко, используя удачу и случай, уклоняться от опасностей. Так мы действовали все годы. Звание Человека мы оберегали и защищали с хитростью зверя, и человеческое достоинство нередко приходилось прятать глубоко в себе. Ведь так было, товарищи, не правда ли? Теперь мы вступаем на наш последний путь, впереди свобода или смерть! Уклоняться больше нельзя. Мы выйдем отсюда уже не как заключенные! С этого часа мы будем людьми! Сегодня и впредь – до конца. Заключенному было дозволено обходить опасность. У человека только один путь, и он ведет вперед, прямо на опасность! Пусть это будет нашей волей и нашей гордостью. Я знаю, что говорю, товарищи! Если найдут хоть одного, будем его защищать, если нужно – с оружием в руках! Таково наше решение. И тогда восстанем. Свобода или смерть! Со времен Спартака история не раз являла примеры гордости и величия Человека. Итак, решаем – восстание?

Бохов протянул руку.

В глубоком молчании встретились руки людей, встретились взгляды, и на лицах впервые блеснул свет той жизни, которая ждала их впереди.