Елена Бочоришвили

Голова моего отца

Жужуна Цвима

(Мелкий дождь)

Утром Отец рассказывал Сыну, как умрет. Он выдавал короткие фразы, из которых не выбросишь слов. Сын слушал, улыбаясь, откинув голову назад. Конечно, он не верил.

В шесть вечера Отец зашел в свой кабинет и упал. В кабинете было полно людей. Все столпились вокруг, чтоб посмотреть. Его понесли по длинному коридору. Руки болтались на ходу, доставая до земли.

Дед как раз закончил письмо к Отцу. «Я летаю во сне, — писал Дед. — Это к смерти. Или просто мало секса». Он обогнал свое письмо. Через три дня он вскрывал его вместе с телеграммами соболезнования над гробом Отца. Дед не узнал почерк.

Сын не мог себе простить, что он не почувствовал смерть Отца. О Матери нечего и говорить. Другая кровь. А Дед был уже не тот. Дед ездил с Сыном выбирать место на кладбище и договариваться о памятнике. Во всех кабинетах вставали, когда он входил. Высокий красавец, перстень на мизинце. Дед прекрасно вел переговоры. Но каждый раз, садясь к Сыну в машину, он спрашивал: «О, новая машина? Поздравляю!»

Дед все еще просыпался вдруг утром, когда море было розовым, и стучал палкой в потолок. Третья жена, босая, молча сбегала из комнаты под самым шпилем. Она спала не раздеваясь — длинная юбка, длинная кофта. Днем она надевала поверх халат, а в холод еще шаровары. Сын только раз видел ее в накинутом черном пиджаке, и лучше бы он этого не видел. На похоронах Отца ее не было, она никогда не появлялась в обществе вместе с Дедом.

Вторая жена приставляла железную кружку к стене. Потом она повязывала голову платком и выходила к соседскому забору — рассказать, что слышала. Ее подбивали на действия. Она ходила жаловаться на Деда, что у нее от него ребенок — она водила Лали с собой, — а он не расписывается. И сожительницу привел. Дед натягивал сапоги до колена. Третья жена доставала из чулка деньги. Он ходил по тем же кабинетам — его все знали — и раздавал взятки. Дед писал Отцу, что новые чиновники слишком нахальные, присылают нарочных: добавьте еще, а то мало.

Сын разлюбил май, самый красивый месяц в Тбилиси. Деревья в белом цвету. Тополиный пух на асфальте, как снег. Лучше не открывать рта на ветру. Ветер всаживает пух в горло, как кинжал. Люди кашляют, сгибаясь до земли. Толстые женщины подходят к ближайшему дереву, упираются в него обеими руками и гудят, как паровозы. Ветер бьет их юбки, как национальные флаги.

Сын продолжал разговаривать с Отцом, составлял фразы за себя и за него. Потом он работал над ними — сжимал предложения, отбрасывал ненужные слова. Утром они были готовы, как для печати. И ему некому было их показать. Каждое утро Сын ощущал заново, что Отца больше нет. «Я умру, а они не поверят. Понесут куда-то, пытаясь спасти. И руки будут свисать до земли. И будет столько цветов и женщин — мое сердце все равно разорвалось бы от их красоты».

Сыну было года два, когда Отец заметил, что он запоминает все, что слышит. С лицами было плохо. Сын забывал Деда, когда тот не появлялся в Тбилиси две-три недели. Но длинные поэмы он заучивал с первого раза, некоторые слова он не мог выговорить, но ритм держал: та-та-та. Он мог повторить наизусть всю программу новостей.

Мать восхищалась. Сын стал гордостью школы. В девять лет он читал «Витязя в тигровой шкуре» по памяти на концерте в городском парке. Но на параде 7 Ноября Сын не смог показать Отцу своих учителей. Он их не различал. Отец посылал Сына за хлебом и просил запомнить лицо продавца. Потом он заводил его обратно через пять минут и спрашивал: «Ну, кто?» Сын переживал не меньше его.

Отец обсуждал это с Дедом. Они нервничали. Не с кем было посоветоваться. В Грузии сплетня убивает быстрее, чем любая болезнь. Сын говорил, что фразы жужжат в его голове, как пчелки, и он кричал во сне, чтоб заставить их замолчать. Говорил о себе Сын всегда в третьем лице.

Сын уже терял сознание, падал, а потом, придя в себя, плакал. Ему было стыдно терять сознание. Вдобавок произошло несчастье с глазом — недосмотр родителей, как выражался Дед. Это все запросто могло сделать мальчишку бабой.

Мать повела Сына к Дине, своей подруге.

«Ей глаз совсем не мешает, — шипела Мать, — она переспала с половиной Тбилиси».

Дина смотрела на Сына улыбаясь, откинув голову назад. В Тбилиси вечно считалось, что если женщина знала больше одного мужчины, значит, она переспала с половиной человечества.

Сыну было двенадцать в это время, но с ним уже случилось то, что случается с мальчиками постарше. Дед и Отец проворонили этот момент за своими заботами о его памяти и глазе, который открывался теперь только наполовину. И он им не сказал. Он думал, как все мальчики, что это может случиться только с ним.