Он распрощался и тоже ушел, задержав перед этим взгляд на лице Джинна.

— Ну что ж, — неловко проговорил Арбели, — мне будет не хватать тебя, Ахмад.

— Вот как? — приподнял бровь Джинн. — Вчера ты говорил совсем другое.

— Забудь об этом, — отмахнулся жестянщик и даже попробовал пошутить: — С кем я теперь буду спорить? С Мэтью?

«Мне тоже будет не хватать тебя», — хотелось сказать Джинну, но это не было бы правдой. Кувшин не разрешит ему скучать ни по ком из них. Тоска и паника подступили совсем близко. Пожав руку Арбели, Джинн отвернулся и обратился к Голему:

— Давай заканчивать все поскорее, а то, боюсь, мне не хватит духу.

— Хава, — снова заговорил Арбели, — я рад, что мы познакомились. Пожалуйста, позаботьтесь о нем.

Она кивнула, и Арбели ушел. Вдвоем они стояли на тротуаре, и пешеходы огибали их.

— Значит, все должно случиться сейчас? — тихо спросила женщина.

Джинн кивнул, но вдруг замер. Происходило что-то странное. Ему неожиданно отказали зрение и слух. Без всякого предупреждения тротуар исчез, а сам он остался без опоры…

Анна стояла перед нам, прижимая к груди пачку измятых бумаг. У нее было совершенно пустое лицо, без всякого выражения. Он медленно протянул к ней старческие, испещренные пятнами руки и положил ей на плечи. Медленно развернул ее, сам встал сзади и полюбовался на их отражение в зеркальной колонне, — казалось, они позируют для семейного портрета. Танцевальный зал позади них был залит светом. Теперь его руки лежали на горле девушки.

— Быстро доставь сюда это существо. И кувшин. Иначе я опять сделаю тебя убийцей.

Кожа Голема под его пальцами была, как всегда, прохладной. Руки двигались сами по себе: он держал ее за запястья, как будто собирался немедленно отвести к Шальману. Снова рабство, понял Джинн. Оно никогда и не кончалось: Шальман управлял им так же, как когда-то ибн Малик.

— Ахмад, в чем дело, что случилось? — испуганно спросила она.

Какой же дурак этот Шальман, с горечью подумал Джинн; как мало он знает собственное творение. К чему угрожать, раз Голем никогда не согласится покинуть Анну, даже ради самой великой и доброй цели. Она отправится к Шальману по собственной воле, а он не позволит ей идти одной.

Оказалось, что он снова может двигать руками. Опустив их, Джинн отвернулся.

— Слишком поздно, — сказал он ровным голосом. — Мы проиграли.

Мороженица Салеха нашлась именно там, где он оставил ее: в углу его комнатки в подвале. Он поморщился, впервые толком разглядев свое жилище, и даже поддал ногой ветхое одеяло: страшно подумать, сколько в нем обитает паразитов. Мороженица была, пожалуй, единственной вещью, которую стоило забрать отсюда, хотя и в этом он не был уверен: деревянный корпус облез и треснул, а ручка едва держалась на одном болте. Очень может быть, что, если он попытается снова использовать ее, она просто развалится у него в руках.

Но она так долго и хорошо служила ему, что бросать ее было жалко, и он вытащил сбивалку на улицу. Теперь надо было отнести ее в комнату Джинна и там подумать о дальнейших планах, но тут на другой стороне улицы он заметил спешащих куда-то Джинна и Голема. Женщина почти бежала, и на лице у нее была написана отчаянная решимость. Джинн едва поспевал следом и, судя по всему, многое бы отдал, чтобы остановить ее. И тогда Салех понял: случилось что-то очень плохое.

Он напомнил себе, что это вовсе не его история. На какое-то время он оказался в нее втянутым, но сейчас все кончилось. Не хватит ли с него чужих драм? Пора наконец решить, где его место в этом мире.

И, скрипнув зубами, Салех снова бросил мороженицу и поспешил за ними.

29

Днем танцевальный зал на Брум-стрит был не менее красив, чем вечером, но это была совсем другая красота: не сверкающая фантазия, освещенная газовыми лампами, а просторная, залитая золотым светом комната. Высокие окна с частыми переплетами отбрасывали квадратные тени на пол, и в лучах солнца плясали пылинки.

По дороге они не сказали друг другу ни слова, придавленные страхом и беспомощностью. С Джинном Шальман мог делать все, что хотел, а Голема он сам создал и мог сам же уничтожить. Он держал их жизни в своих руках, мог натравить их друг на друга, мог загнать Джинна в кувшин, а Голема обратить в прах. Все, что их ожидало, — рабство или смерть.

Дверь в танцзал была приоткрыта. Обменявшись невеселыми взглядами, они вошли.

Все столы были сдвинуты к стенам, и посредине зала оставалось только пустое пространство паркета. Анна стояла в центре со странным, отсутствующим видом.

— Анна, — позвала ее женщина.