Читаем Голем и джинн полностью

Но у него была и иная память, ведь нити, связавшие его с колдуном, простирались в обе стороны. Он видел себя, помнил, что он делал, но также мог читать и память ибн Малика, чувствовать упоение того при мысли, что отныне Джинн покорен ему, что заклятие скреплено кровью Абу Юсуфа и что минуту назад раб по его приказу убил Фадву. Их воспоминания, как два параллельных орнамента, бежали рядом, иногда перекрещиваясь, совпадая и закрывая друг друга. Одновременно он находился в кувшине, пойманный в одном бесконечном мгновении, и стоял в одиночестве в зале стеклянного дворца, сжимая в руке горлышко этого медного кувшина.

Ибн Малик снова засунул кувшин в карман своей накидки, потом, спотыкаясь, добрел до стены и, тяжело дыша, опустился на пол.

Этот день забрал у него куда больше сил, чем он ожидал. Ему совсем не хотелось так скоро загонять Джинна в кувшин, но, пожалуй, тому не стоило видеть, как его новый хозяин задыхается от усталости. И все-таки что за день! Какие невероятные свершения! Жаль только, что пришлось убить девушку. Молодая и красивая, она могла бы стать служанкой в его будущем дворце или быть вечной приманкой для Джинна, гарантируя его покорность. Следовало предвидеть, что, как и с любым сильным животным, с его новым рабом еще придется повозиться.

Дыхание колдуна постепенно становилось более ровным и медленным. Он решил, что немного насладится заслуженным отдыхом, а потом вернется домой. У входа во дворец спокойно паслись лошади бедуинов, а ночь обещала быть ясной и теплой. Пусть лошади еще немного подождут. А может, он вообще оставит их здесь, а Джинну прикажет перенести себя через долину. При этой мысли колдун улыбнулся и скоро глубоко уснул.

Он редко видел сны, но на этот раз в охваченном дремотой мозгу возникло удивительное видение выросшего на острове города, который касался своими вершинами самого неба. Может, этот город он сам и построит с помощью Джинна? Задача, конечно, грандиозная, но кто сказал, что он ее не решит? Теперь, когда он покорил одного джинна, разве не сможет он справиться с другим, с третьим? Он их всех подчинит своей воле и заставит построить для себя царство, равное которому было лишь у Сулеймана…

Тут город вдруг затуманился, задрожал, и вместо него возникло лицо бледного, как спитое молоко, старика, держащего под мышкой пачку обгоревших страниц. Никогда раньше ибн Малик не видел этого человека, но все-таки он знал его, боялся и чувствовал с ним какое-то странное родство. Ибн Малик хотел предупредить его, но о чем? А старик тем временем тянулся к ибн Малику, и на лице у него тоже было написано предостережение…

Страшная и внезапная боль прервала сон. Лицо бледного старика исчезло, а вместо него ибн Малик обнаружил торчащий из собственного живота нож, а на его рукояти — руку Абу Юсуфа.

Либо Абу Юсуф намеренно выжидал, либо пришел в сознание, услышав крики дочери, но в любом случае он был далеко не так мертв, как казалось. Широкий кровавый след на полу ясно показывал, как он подбирался к спящему колдуну; теперь бедуин лежал рядом с ним и из последних сил поворачивал в ране нож. Взревев, бен Малик изо всех сил ударил его, но было уже поздно: Абу Юсуф повалился на спину, так и не выпустив рукоятки из пальцев.

Перед глазами колдуна все плыло. Рот наполнился кровью. Он выплюнул ее и с трудом поднялся. Абу Юсуф лежал у его ног, слабо улыбаясь. Поставив ногу ему на горло, ибн Малик давил до тех пор, пока сомнений не осталось: теперь бедуин мертв.

Кроме запаха крови, ибн Малик уже ощущал густое зловоние собственных внутренностей. Сморщившись от боли, он оторвал полоску ткани от своей накидки и заткнул ею дырку в животе. Такие раны быстро загнивали — ему срочно нужны огонь, целебные травы, иголка и нитка… Колдун вспомнил о Джинне и беззвучно выругался. В таком состоянии у него не хватит сил даже на то, чтобы вызвать его из кувшина. Одно это усилие может убить его.

Лошадь. Придется воспользоваться лошадью Абу Юсуфа.